Книга Мемуары мавра, страница 85 – Лайла Лалами

— И какое отношение все это имеет к Нарваэсу?

— Ну, чтобы не дать Кортесу захватить новую провинцию для одного лишь себя, Веласкес отправил вдогонку своего старого друга – Панфило де Нарваэса. Нарваэс прибыл в Новую Испанию с армией вчетверо большей и лучше оснащенной, чем у Кортеса. Он разбил лагерь в туземном городке на побережье и отправил императору Монтесуме послание о том, что он – истинный представитель Короны. Но Кортес узнал об этом послании через своих шпионов и туземных союзников. Он вернулся к берегу, подкупил стражу Нарваэса и ночью ворвался в лагерь. В последовавшем сражении Нарваэс потерял не только правый глаз, но и часть солдат, перешедших к Кортесу. И в конце концов именно Кортес захватил Мексику для Его Величества.

— Старик, – заметил сеньор Дорантес. – Наша экспедиция ничего общего не имеет с Кортесом. Нарваэс получил от Его Величества разрешение занять для Короны земли Флориды. Такого разрешения больше нет ни у кого.

Чиновник рассказал свою историю как предостережение, но не думаю, что сеньор Дорантес обратил на это внимание. Он слишком торопился покончить с утомительными формальностями и вернуться в дом дона Луиса.

Хозяин записал меня в журнал под именем, которым называл меня с тех пор. Я вошел в Каса-де-Контратасьон Эстебаном, а вышел Эстебанико. Просто Эстебанико – лишенный веры, родителей, а теперь еще и низведенный до мальчишеского имени.

* * *

Три дня спустя я оказался на палубе каравеллы «Милость Божья». Под обутыми в сандалии ногами я ощущал движения животных в стойлах на нижней палубе, а под ними, еще ниже, тихий бег стремительного и глубокого Гвадалквивира. Я стоял за спиной капитана Дорантеса, когда мужчина в элегантном черном дублете и штанах поднялся на палубу и быстрым шагом подошел к моему новому хозяину.

— Альбанис, – приветствовал его сеньор Дорантес. – Добро пожаловать на борт.

Сеньор Альбанис достал из кожаной сумы документ и неторопливо и почтительно развернул его. «Милость Божья» была последним кораблем в его маршруте, на остальных четырех кораблях эскадры он уже побывал.

— Все в порядке? – спросил сеньор Дорантес, принимая писчее перо.

Не дожидаясь ответа нотариуса, он обернулся в мою сторону, не видя меня. Его светлые брови сосредоточенно сомкнулись. Я без слов подставил спину, и он, положив на нее лист бумаги, поставил свою подпись.

— Вот, – сказал он. – Все подписано. Теперь мы готовы. Эстебанико, звони в колокол.

Потянув за веревку с узлом на конце, я посмотрел на раскинувшийся передо мной город. Все время, проведенное в Севилье, я изо всех сил старался не привязываться ни к чему: ни к инструментам, звеневшим у меня на поясе во время работы в лавке, ни к миске чечевицы по вечерам, ни к журчанию фонтана во дворике, когда я просыпался, ни к мягкому отсвету послеполуденного солнца на стенах Алькасара. Но в первую очередь я старался не любить. Я понимал, что это разумно, если хочу выжить в неволе. Но я не смог удержаться от того, чтобы полюбить Раматуллаи, и теперь вновь был вынужден испить горькую чашу расставания. Та маленькая радость, которую мне удалось выжать из моей неволи, радость, которую приносила мне она, покинула мою жизнь. Вспоминает ли она обо мне, знает ли, что я отплываю во Флориду собственностью Андреса Дорантеса, титулованного дворянина, прославленного героя и капитана корабля?