Книга Мемуары мавра, страница 81 – Лайла Лалами

Успехами в делах сеньор Родригес был обязан своему дару убеждения. А еще – и эти два качества были взаимосвязаны – он обладал необыкновенным умением подлаживаться. Он мог говорить с купцом, моряком, королевским чиновником или идальго, и всякий раз ему удавалось подстраивать свои манеры и речь под каждого из них. Все они отвечали благосклонно, хотя идальго часто забавлял, а иногда и злил вид простого купца, пытающегося разговаривать с ними как ровня. Сеньору Родригесу даже удавалось получать приглашения поиграть с ними в карты, где на кону стояли большие суммы. Однажды вечером он вернулся после одного из таких сборищ пьяным и заявил жене, что она должна сшить себе новые платья из шелка или тафты, иначе шерстяные одеяния, которые та предпочитала носить, всегда будут выдавать в ней дочь кадисского мясника. Они поссорились. Она упала на колени и стала молиться, а он вернулся в таверну.

На следующий день хозяин принес жене серебряный браслет и надел ей на запястье, поцеловав руку. Он подарил ей немного шелка и портрет какого-то религиозного деятеля, который ее особенно порадовал. В Севилье сеньор Родригес был не единственным купцом, находившим новые способы тратить свалившиеся на него деньги. Однажды, когда мы с ним шли в общественную баню, рядом остановилась карета, и в окне показалось лицо его друга Матео. Хозяин так удивился, что отступил на шаг назад и еле нашелся что ответить на вежливое приветствие приятеля. Когда мы продолжили путь, я понял, что он уже думает о том, что ему тоже нужна карета. Нанятые Бернардо Родригесом работники и купленные рабы делали постоянное присутствие в лавке не столь необходимым, и обязанность открывать и закрывать ее легла на меня. Он стал больше времени проводить с друзьями в таверне. Азартные игры стали привычкой.

* * *

Помню, стоял жаркий летний вечер. На улице по булыжной мостовой грохотала тележка продавца сиропа. Во дворе изнывали от зноя розовые и белые розы, и их аромат казался таким же тяжелым, как и жара. Воздух в моей каморке был неподвижен, а стены – влажны. Я снял рубашку и лежал на тюфяке в одних штанах, когда в дверях появилась Раматуллаи. В руках она держала миски с бобовым супом, который остался нам на ужин.

— Я могу сам прийти на кухню, – сказал я, вставая и быстро надевая рубашку.

— Нет, на кухне еще жарче, – ответила она.

В ее глазах я заметил тот особый блеск, который всегда видел, когда она хотела поделиться со мной каким-нибудь особенно скандальным слухом.

Мы сели рядом на тюфяк. Он был сделан из лоскутов ткани, которые я взял из лавки хозяина и сшил друг с другом так, чтобы получилось какое-то подобие постели. На гвозде, вбитом в стену, висела моя единственная сменная одежда: шерстяная рубашка и темные брюки, купленные хозяйкой дома, которая заставляла меня надевать их по воскресеньям.

— Он снова поссорился с женой, – сказала Раматуллаи.

— Из-за чего? – спросил я.

— Из-за игр.

— В четвертый раз за неделю, – заметил я.

Чем лучше шли дела у хозяина, тем больше он находил способов прожигать деньги, что его жена, бесспорно обладавшая здравым смыслом мясницкой дочери, находила крайне отвратительным.

— У него нет денег расплатиться с долгами, – продолжила Раматуллаи.

— Ерунда. У него есть деньги.

— Нет. Ему нужно расплатиться с кредиторами до следующей недели, пока они не отплыли в Индии.