Книга Берсерка, страница 159 – Наталья Петренко

Лесовица меж тем исчезла, будто растворилась в прохладном воздухе. От болот тянуло холодной сыростью, луна скрылась за тучами. Чеслава тянула волокушу, чувствуя, как наливаются тяжкой свинцовой усталостью руки и плечи, прислушивалась к неловким шагам брата, ловила его прерывистое дыхание. Ох, и во что они ввязались? А ну как и правда помрет урманка, тогда все зря? Как ее лечить? Тут волхв нужен, а не деревенский лекарь. Матушка в ранах понимает, не зря в дружине была, но захочет ли помогать урманке? Уж больно яростно Отава ненавидит пришельцев с севера. Куда тогда? И что делать потом?

— Чеслава, – послышалось за спиной. Голос был не брата. – Оглянись, красавица, посмотри на меня!

Чеслава сбилась с шага, споткнулась, остановилась. Это Торгрим. Торгрим-кузнец, синеглазый урманин, звал ее. Чеславе до боли захотелось его увидеть, пересечься взглядами. И чтобы Торгрим еще раз ей улыбнулся.

— Ты чего, Чесь? Очень тяжко, да? – Слабый голос брата развеял морок.

— Ты ничего не слышал? – Чеслава покосилась-таки через плечо, увидела бледное лицо и рыжую макушку.

— Ничего. – Брат остановился, лихорадочно блестя глазами из-под слипшихся волос. Его бросало то в жар, то в холод, но парень старался не подавать виду.

Сколько им еще идти? Глядя на мерцающий клубок, Чеслава чувствовала за собой движение. Волокушу она тянула не одна. Если прислушаться, можно разобрать голоса и негромкий смех лесунок, одетых в зеленую летнюю листву.

Чеслав остановился. Сейчас, сейчас он переведет дыхание и нагонит сестру.

— Чеслав! – ласково позвали его. Тихий девичий голос был наполнен нежностью. У Чеслава дрогнуло сердце. Это Лазоря, его ненаглядная, краше которой не видели небеса. Точно, она! Чей еще голос мог звучать такой неизъяснимой прелестью?

— Иди ко мне! – продолжала звать девушка. – Я вылечу твои раны и утолю твою боль! Я хочу быть с тобой, Чеслав…

Завороженный чудным голосом, парень шагнул с тропы. Он всматривался в темноту, тщась разглядеть свою зазнобу. Волокуша стала такой тяжелой, что Чеслава со стоном разжала руки. И увидела брата, вперившего безумный взор в куст орешника.

— Стой! Славка!

С трех сторон к брату и сестре прянули темные тени, потянуло болотом. Клубочек подкатился к ногам девушки, будто ища у нее защиты.

Бессильно уронив руки, Чеслава смотрела, как открылась рваная рана на теле урманки, засочилась темной кровью. Как на эту горячую кровь слетелись, будто голодные вороны, мрачные сестры-лихоманки. Это они целуют спящих в губы, а наутро те мечутся в жару, бредят и мучаются. А то и помирают, истаивают, как восковые свечи. На девушку накатило сонное оцепенение, сковало по рукам и ногам чарами-путами. Чеслава стояла, будто вросшая в землю. Хотела остеречь брата, куда, мол, тебя нелегкая несет, – но с замороженных губ не сорвалось ни звука.

Чеслав же, ровным счетом ничего не видя, со счастливой улыбкой на устах внимал зовущему его голосу и послушно шел. Вот под ногами захлюпала болотная жижа, вот с треском сломалась палка, на которую парень опирался всем телом…

Его сестра обратила взгляд на слабо мерцающий клубочек. Веки наливались смертельной тяжестью, но девушка боролась: снова и снова распахивала глаза, сопротивляясь. Понимала, что иначе погибнет. Только на это сил и доставало. И еще звать на помощь, кричать без крика.