Книга Села - дала. Правило Байкера, страница 4 – Рея Бёрн

Поздно.

Он поймал мой взгляд. Одну десятую секунды — но этого достаточно. Уголок его рта дёргается вверх. Не улыбка — тень улыбки. Эскиз. Намёк. И от этого намёка у меня по рукам бегут мурашки, которые я не заказывала.

Я утыкаюсь в экран. «Фреймовая семантика как инструмент анализа дискурсивных практик». Очень увлекательно. Просто оторваться невозможно.

Мне приносят его американо. Не ему — мне. Бариста путает столики, ставит стакан передо мной, и я говорю:

— Это не мой.

— Ой, прости, — бариста забирает стакан и несёт к нему.

И тут он открывает рот.

— А что у Виры? — спрашивает он, и его голос — этот чёртов голос — звучит развлечённо. Он прочитал имя на моём стакане. На моём стакане с неправильным именем.

Я поднимаю голову.

— Меня зовут не Вира.

— Да? — он делает глоток, глядя на меня поверх стакана. Глаза — тёмные, не чёрные, а такие, знаете, тёмно-карие, с какой-то непозволительной глубиной и с чёртиками, которые даже не прячутся, а сидят в первом ряду и машут. — А что написано на стакане?

— На стакане написана ошибка.

— Ошибки не бывают случайными, — он откидывается на стуле, и это движение — плечи назад, ноги широко — занимает непропорционально много пространства. Физического и ментального. — Может, ты Вира в глубине души.

— Вира — это команда на подъём, — зачем-то говорю я. — Из портовой терминологии. «Вира» — поднимай, «майна» — опускай.

Он смотрит на меня секунду. Две. И потом смеётся — коротко, хрипло, и этот звук делает что-то с моим позвоночником, что-то тектоническое.

— Ты что, Википедия?

— Я лингвист, — отвечаю я, и это звучит гораздо более оборонительно, чем мне бы хотелось. — Почти. Буду. Если допишу курсовую.

— Лингвист, — он произносит это слово так, как будто пробует на вкус. Перекатывает во рту. Мне не нравится, как он это делает. Мне не нравится, как я на это реагирую. — Это которые языками занимаются?

— Не совсем. Это —

— Шучу. Я знаю, чем занимаются лингвисты.

Он подкатывает мне кольцо в губе языком, и я прослеживаю это движение — крошечный серебряный полукруг исчезает под его нижней губой и появляется снова — и мне приходится напомнить себе, что нужно моргать.

— Значит, Вира — подъём, — говорит он. — Мне нравится. Пусть будет Вира.

— Меня зовут Вера.

— Вера, — он кивает, и моё имя в его голосе звучит иначе. Теплее. Мягче. Как будто он не произносит, а проводит кончиком пальца. — Марк.

— Я знаю, — говорю я, и тут же жалею, потому что это звучит так, будто я подслушивала, что — ладно, я подслушивала, но —

— Знаешь? — его бровь, та, с пирсингом, ползёт вверх.

— Ты назвал имя бариста. Я сижу в метре от стойки.

— Логично, — он делает ещё глоток. — И давно ты тут сидишь?

Вот оно. Вот оно. Что-то в его тоне — не вопрос, а крючок. Он не спрашивает, давно ли я сижу в кафе. Он спрашивает кое-что другое. Или мне кажется? Может, мне кажется. У меня богатое воображение и пережжённый латте, и я десять минут назад смотрела, как ему делают минет, и теперь моё восприятие реальности слегка искажено.

— Достаточно давно, чтобы мой латте остыл, — говорю я нейтрально.

— Достаточно давно, — он повторяет, и что-то мелькает в его взгляде. Тень. Догадка. Я не уверена.

Я возвращаюсь к ноутбуку. Фреймовая семантика. Дискурсивные практики. Мне нужно написать три тысячи слов к понедельнику, и я не собираюсь тратить вечер на разговоры с байкером, который пять минут назад получал оральный секс в подворотне, а теперь пьёт американо без сахара и смотрит на меня так, будто я — паззл, который ему хочется собрать.