Книга Спой мне, девочка, страница 5 – Диана Эванс

— Завтра в семь. Ты будешь открывать вечер.

— Я? Но я не…

— Ты. Без фонограмм, без света, без этого твоего пафоса. Только ты и гитара. — Он повернулся уходить, но бросил через плечо: — И надень что-нибудь… менее чистое.

Ава осталась стоять посреди пустого зала, в дешевой футболке и джинсах с дырками на коленях, впервые за долгое время чувствуя себя… настоящей.

* * *

Ава стояла за кулисами, сжимая гриф гитары так, что пальцы немели. Никакого привычного предконцертного ритуала — ни грима, ни стилистов, ни стакана теплой воды с лимоном. Только она, потрепанный Fender и сцена, освещенная единственной тусклой лампочкой.

Из зала доносился гул голосов. Кто-то крикнул: "Где эта поп-дива? Хотим посмеяться!"

Джейк, куря у выхода, бросил ей через дым:

— Передумала — дверь слева.

Она ответила ему тем же взглядом, каким когда-то встречала особо наглых папарацци, и вышла на сцену.

Зал не затих. Пара десятков человек — хипстеры, байкеры, пара пьяных студентов — продолжали громко разговаривать. Ава закрыла глаза и ударила по струнам.

Не привычный поп-риф, а резкий, рваный аккорд, заставивший пару бокалов упасть со столиков.

— Это не шоу, дети, — ее голос, без обработки и реверберации, прозвучал как пощечина. — Это похороны. Мои.

Ее пальцы сами нашли первые аккорды — минорные, глубокие, как шрамы.

"Дорогие духи на чужой коже" — голос сорвался на высокой ноте, когда она описала тот момент: как вошла в спальню и поняла по запаху Chanel N 5 (который она ненавидела), что здесь была другая. Как этот аромат въелся в шелковые простыни, в подушки, в воздух, который она вдыхала каждый день, не понимая, почему ее тошнит.

Потом — про пустоту. "Я считаю комнаты в нашем доме-призраке" — ее пальцы дрожали, перебирая струны. Она пела про то, как бродила ночами по особняку в Беверли-Хиллз (14 комнат, 5 ванных, кинотеатр), и эхо ее шагов было единственным ответом. Как однажды утром обнаружила, что в их "идеальном доме" нет ни одной ее зубной щетки — все пространство давно принадлежало только ему.

Но последняя песня — про подвал в Лос-Анджелесе — вырвалась наружу неожиданно. Голос стал тише, слова — обрывистее, как будто она снова была той 17-летней девочкой, спящей в разбитой "Хонде" и мечтающей о большой сцене. "Я пела тогда для стен, покрытых плесенью, но это были самые честные аплодисменты в моей жизни". Последнюю строчку — "Я продала душу за хрустальные люстры" — она прошептала, опуская голову.

Тишина.

Не та театральная пауза, которую она так мастерски выдерживала на стадионах, а тяжелое, почти физически ощутимое молчание. Парень у бара замер с поднятым бокалом, капли пива медленно падали на пол. Девушка в кожаной куртке вытерла ладонью щеку.

Потом — взрыв. Не просто аплодисменты, а что-то первобытное — топот ног, свист, звон разбитого стекла. Кто-то крикнул: "Черт, да ты настоящая!"

В подсобке Джейк молча протянул ей бутылку пива.

— Ну? — Ава вытерла пот со лба, оставив черную полосу от туши. — Доволен? Разоблачил фальшивую поп-звезду?

Он прикурил сигарету, изучая ее:

— Ты все еще играешь роль. Только теперь — "пострадавшей бунтарки".

Она хотела бросить бутылку ему в голову, но вдруг увидела — в его глазах не насмешка. Вызов.

— Завтра, — сказал он, разминая затекшую шею. — Будет сложнее.