Книга Ржавчина, страница 82 – Виктория Побединская

Наверняка своим присутствием я его стесняю. Глупая ситуация вышла. Не стоило мне оставаться. Но деваться некуда, и я сажусь на подоконник, выглядывая, не вернулась ли Эйприл.

В свете луны Ржавый город даже кажется красивым. Не таким, как наш район. Словно другой мир, настолько все непривычно глазу. Очень много кирпича и металла. Красная земля и пустынные улицы. Интересно, а я бы смогла выжить здесь? Из мыслей вырывает голос Августа, хриплый и уставший:

— Когда ты стала такой принципиальной?

Я беру со стола блокнот и пишу:

«Август, я все равно не усну. Так что дай мне просто спокойно пережить этот день».

Кажется, я еще никогда в жизни столько не боялась. Но не только по этой причине не смогу сомкнуть глаз. Думаю, он обязан понимать это.

— В этом доме ты в безопасности.

Я устало хмыкаю, протягиваю руку, чтобы забрать ручку и блокнот из его рук и добавляю: «Сможешь залезть в мою голову и защитить от кошмаров?»

— Пусть только осмелятся прийти, – лениво бормочет Август. – Передай им, что я выбью из них все дерьмо.

Улыбнувшись, я хочу сказать, что вряд ли он сейчас в состоянии даже из подушки перья выбить, но решаю промолчать. Август же переворачивается на бок, освобождая мне место, а я неуверенно замираю. Просто не зная, как поступить.

— Лягушка, не дури. Здесь хватит места для нас обоих. К тому же, как бы ты этого ни хотела, в таком состоянии я все равно не смогу к тебе приставать.

«Вот же идиот!»

Сейчас бы замахнуться да ударить его хорошенько за глупые шуточки, но я, конечно же, не делаю этого. Куда ему больше?

— Пожалуйста, – вдруг просит он, и это мягкое, как тающая карамель, слово заставляет мое сердце расплавиться.

«Ну, хорошо. Только ненадолго. Пока не уснешь».

Я ложусь рядом, стараясь не шевелиться, чтобы не мешать, хотя знаю, сама не смогу сомкнуть глаз. Поэтому слушаю его дыхание. Любуюсь на то, как ресницы отбрасывают длинные тени на скулы, а на лоб падают кудрявые завитки. И так хочется поправить их, чтобы не путались между собой, в вечном беспорядке, но этого я себе никогда не позволю.

Мы лежим в темноте и тишине какое-то время, пока Август вдруг не спрашивает, тихо, надломлено:

— Почему ты перестала со мной разговаривать? Я ведь слышал, ты можешь говорить, так почему теперь этого не делаешь? Почему пишешь?

Я даже не сразу нахожу, что ответить. Мой голос теперь другой. Настолько, что я сама не смогла к нему привыкнуть. Каждый раз, пытаясь заговорить, я ненавижу не только его звучание, но и себя, и заново падаю в пучину жалости, уходя в нее с головой.

Так как блокнот остался на подоконнике, я беру с тумбочки телефон Августа и протягиваю, прося снять блок, а потом открываю заметки и набираю сообщение: «Потому что ты сам сказал когда-то, что не хочешь больше слышать мой жалкий хрип».

Прочитав, Август бессильно прикрывает глаза. Мы лежим лицом друг к другу, и только белый экран освещает наши лица.

— Прости, – шепчет он. – Это неправда. Как и все, что я говорил тогда. Все это просто слова. Глупые слова, которые ничего не значат.

А чему же тогда верить? И я пишу: «Все слова что-то значат, Август».

— Есть вещи, которыми я не горжусь. Поверь, теперь их так много, что ночи не хватит, чтобы перечислить. И не важно, сам я приложил к ним руку или просто являлся случайным свидетелем. То, что я говорил тебе, из этого же списка. – Он делает паузу, а потом мягко берет мою ладонь в свою. Она грубая, будто вся тяжесть жизни отпечаталась на коже. Я чувствую каждую мозоль и линию. Медленно развернув ее, он подносит к лицу и целует мои пальцы, и в этом поцелуе столько нежности, что голова идет кругом.