Книга Ржавчина, страница 80 – Виктория Побединская

— Просто дай мне его сюда, – произносит требовательно, и я отрицательно мотаю головой, раскачиваясь из стороны в сторону и прижимая ребенка к груди.

Хочется заорать: «Ты вообще знаешь, как выглядишь сейчас сам? А если не удержишься на ногах и племянника раздавишь?». Тот же, кажется, решает поставить рекорд по силе крика.

— Да, ты права, глупая мысль, – Август хватается за бок, бледнеет, и медленно сползает по стене на пол. А я не знаю, куда кинуться. Кого спасать? Хотя по собственному состоянию, близкому уже к истерике, понимаю, что спасать нужно меня.

— Положи его вон туда, – кивает Август на раскладной стол в углу комнаты. – Проверь, может он мокрый.

Я склоняюсь над ребенком, который не на секунду не перестаёт орать. Расстегиваю кнопочки на пижаме и долго не могу понять, как же снять этот проклятый подгузник. Должен же он как-то открываться?

— На поясе сбоку, – хрипло подсказывает Август. – Липучки тонкие, поковыряй ногтем.

О, Боже! Да кто же придумал эти гадские штуки?

Спустя еще миллионы минут истерики, у меня наконец получается. Я надеюсь только на то, что со стороны мои попытки справиться с младенцем не кажутся настолько же ущербными.

— Кстати, его зовут Ноэль, – вдруг произносит Август. И я хочу спросить, чей он сын? Где его отец? И где сама Джули? Но как бы ни хотела, сделать это среди крика физически невозможно. К тому же переодеть ребенка, который ни на секунду не прекращает дрыгать ногами – задача для новичка в деле материнства почти невыполнимая, но я справляюсь. Вот только мысли никак не покидают голову.

Положив малыша обратно в кровать, я подхожу к столу и пишу на первом попавшемся клочке бумаге: «Скажи, что он не его сын. Что это не сын Тобиаса!», и словно транспарант разворачиваю прямо перед лицом сидящего на полу О’Доннела.

— Спятила? – вскидывается он. – Нет, разумеется.

Я демонстративно закатываю глаза, показывая поочередно на все части лица, что кажутся мне схожими.

— Это не он, – настаивает Август. «Хотя и мог быть», – кажется, эта мысль проскакивает у нас одновременно, потому что на мгновение я вижу в глазах напротив сожаление, ведь их любовь была воистину красивой. – Его отец мразь и ублюдок, отказавшийся от собственного ребенка. Это все, что тебе нужно знать. И это не Тобиас.

Ноэль еще сильнее заходится плачем, и Август, хватаясь за голову, не выдерживает:

— Да возьми же его на руки!

Следующие полтора часа проходят в наших бесконечных попытках уложить Ноэля спать, а под конец уже и в моих слезах, потому что кажется этому испытанию нет конца. Я решаю, что не заведу детей ни под какими уговорами, ну или хотя бы в ближайшие десять лет точно, и когда этот гаденыш наконец засыпает, скорее всего просто устав орать, мы с Августом закрываем дверь в его спальню и падаем на кровать, боясь даже дышать слишком громко.

Эйприл так и не возвращается. Я начинаю переживать, потому что вокруг такие районы бандитские, будь здоров, но Август спокоен. А может, настолько устал, что ему просто пофиг.

Мы молчим. Для меня это состояние привычное, а он на грани, чтобы отключиться. Я протягиваю руку к лежащему на столе блокноту и пишу: «Вот клянусь, если бы не твои слова, я бы точно решила, что это ребенок Тобиаса. Потому что только у него мог родиться сын с таким отвратительным характером».