Книга Ржавчина, страница 79 – Виктория Побединская

Открыв глаза, Август находит меня взглядом. Таким же темным, как ночь. Таким же прекрасным. «Я просто побуду рядом», – беззвучно прошу я, хотя больше всего на свете хочу обнять, прижать крепче, успокоить и забрать всю боль, сжимающую его тисками. А потом касаюсь щеки. И в этот момент Август закрывает глаза, словно получив дозу обезболивающего и, проиграв сам себе, кладет ладонь на мою, но с таким трепетом будто сердца касается. И я больше не могу обманывать себя, что он меня не волнует.

Иви была права. Я эгоистка. Все это время я только и делала всё, лишь бы оказаться здесь и сейчас. В этом моменте. С ним. Не только она предала меня, променяв на парня, я сделала в точности то же самое.

«Август», – хочу прошептать я еле слышно, но вдруг слышу плач. И с ужасом понимаю, что это ребенок.

— Эйприл, – стонет Август, пытаясь позвать сестру, но ее нет, а я с ужасом осознаю весь масштаб ситуации. Эта девчонка оставила чужого человека один на один с младенцем? О чем она вообще думала?

Решив, что бесполезно искать объяснения человеческой безалаберности, я с ужасом иду на детские крики, по ходу стягивая волосы, завалявшейся в кармане резинкой. Покрутившись во все стороны, наконец нахожу ночник, и комната, откуда раздается плач, наполняется тусклым светом.

Спальня принадлежит Джули, я понимаю это сразу, как только вхожу. Здесь повсюду ее фотографии, а на стул наброшена розовая спортивная куртка. Ребенок сидит в кроватке, ухватившись за прутья крошеными кулачками, и хнычет. Это мальчик. И у него глаза Августа. Еще по-детски наивные, но уже глядящие так пронзительно, словно хотят дотронуться до самых глубин твоей души. На миг все внутри холодеет, вдруг это его сын? Но потом я пониманию, нет. Все в этой комнате буквально кричит о любви матери к этому крошечному созданию. Это сын Джулс. Бесспорно. Но что-то иное, не глаза, в этом ребенке притягивает взгляд, что-то не принадлежащее семье О’Доннел, но такое знакомое. Столь необычный изгиб губ, темные, почти черные волосы. А вдруг…? Вдруг…

Я почти задыхаюсь от предположений. Но тут же одергиваю себя. Нет, не может этого быть. Тобиас, поступив в университет, не приезжал домой больше двух лет. Они просто не могли встретиться.

Малыш же глядит на меня, не моргая. Подбородок крохи начинает дрожать и я, боясь напугать, протягиваю руки.

— Эй, – говорю тихо. Мой голос отвратителен, знаю. Настолько, что даже наедине с близкими я стараюсь молчать, потому что сама не хочу его слышать: – Все хорошо. Мама скоро придет. Пойдешь ко мне?

Но мальчик отворачивается и начинает плакать. Он меня боится.

— Шшш, – пытаюсь я его успокоить, погладив по голове, но малыш заходится еще сильнее. Теперь детский плач слышен наверняка даже в соседнем квартале.

Боже, что с ним делать-то полагается? Как успокоить? Взять на руки? Да, наверняка нужно взять его на руки и покачать. Неуклюже согнувшись, я подхватываю его под мышками, и крик переходит едва ли не на радиочастоты. А меня захлёстывает паника. Ну же, Эйприл, где ты? Время давно вышло!

— Не держи его так, ему же неудобно!

Август расталкивает рукой шторы из деревянных бусин, висящие в коридорном проеме, и буквально вваливается в комнату, опираясь на стену рукой. Его лицо побледнело. Под глазами чернеют синяки. И кажется, что его состояние сейчас даже хуже, чем когда его тело втащили в комнату, потому что выглядит он так, что еще немного и упадет.