Книга Месть ниоткуда, страница 88 – Михаил Михайлович Попов

— Молодец, — искренне сказал я. — Ты их уже поймал?

— Еще нет. Но то, что у них есть комета, говоря твоим языком, знаю точно.

Я кивал, все больше проникаясь его мыслью.

— А вообще-то, красиво, — сказал он.

— Что красиво?

— Идея красивая. Жажда справедливости, растущая непосредственно из толщи народных масс. Ведь справедливость же, как я понял, главная фишка у них, у этой банды активных добряков. А еще говорят — народ у нас спился и с грязью слился.

Сагдулаев согласно и сосредоточенно кивал. Он был явно вдохновлен своими выводами.

Я смотрел на него с удивлением: ядовитые струи подобных мыслей (про спившийся народ) нет-нет да и выпрыскивались из-под его клавиатуры в прежние времена. Он утверждал, что наше население в большинстве своем способно задавить даже светлую идею свободного рынка, словно одуревшая свинья своих новорожденных поросят. Что оно обитает ниже уровня идей своего века. Что русские живут так, будто свою задачу на этом свете уже выполнили и теперь только мешают другим народам выполнять их задачи.

Хотелось, очень хотелось мне воткнуть ему несколько мстительных напоминаний. Почему-то было приятно, тепло осознавать, что, несмотря на льющиеся с телеэкранов и его, сагдулаевских, газетных страниц интеллектуальные помои, не загублен тихий робкий цветок доселе скрытой неподдельной народности. Фекалии эти переработались в полезное удобрение для нового морального старта, пусть пока на каменных московских почвах. А там дальше ухнет, рванет и покатится по России-матушке…

Я ничего ему не сказал. Во-первых, не герой я таких разоблачительных представлений, а во-вторых, это именно он додумался до идеи очистительного, восстанавливающего массовую справедливость флэш-мобства.

— Всему на свете есть причина. Народ таинственный и жуткий… Он отрастает, как щетина, из-под земли на третьи сутки.

— Что это? — недобро спросил Сагдулаев, и я вспомнил о его нелюбви к рифмованному тексту.

— Это стихи. Про русский народ. Одного хорошего поэта.

Он кивнул, опомнившись.

— Ладно, иди. У меня куча работы.

И, словно они ожидали этих слов за дверью кабинета, внутрь вломились сразу несколько человек с бумажками и выпученными глазами.

* * *

Жесткий, холодный март продолжает царить в Подмосковье. Ни одной набухшей почки, солнце светит, но не греет. Голая земля, голые ветки, прошлогодний окостеневший мусор.

Открытая, обширная веранда современного большого загородного дома. Сосны, березы, серая мертвая трава расчесана граблями, за ними метрах в тридцати виднеется, поблескивает речная гладь в мелкой ряби.

На веранде сидит в глубоком плетеном кресле пожилой, хорошо сохранившийся мужчина, он чистит ножиком красное яблоко, делая его белым. У перил веранды спиной к сидящему стоит юноша, высокий, с удлиненным бритым черепом. Правой рукой он обнимает один из столбов, поддерживающих крышу веранды, как бы пытаясь обрести союзника в этом элементе деревянной архитектуры. Между сидящим и стоящим происходит жесткий разговор.

— Хватит. Ты начинаешь заигрываться, сынок.

— Это не игры.

— Что меня и беспокоит.

— Беспокойство есть признак живой психики.

Сидящий кладет очищенное яблоко на блюдце. Это выглядит так, словно он уже полностью вычленил и рассмотрел со всех сторон проблему.

— Я понимаю, тебе нравится твое положение лидера. Мне тоже нравится мое положение большого государственного чиновника.