Книга Месть ниоткуда, страница 85 – Михаил Михайлович Попов

Честно говоря, трудно поверить даже в сам факт, что этот звонок был. Это сколько же дней Ипполит Игнатьевич изображает инсультника? И никто из опытных лекарей его не расколол! Но главное — что он там нарыл? Какие саркофаги?

И что мне теперь делать?

Я понимал, что придется что-то предпринять. Ипполит Игнатьевич вызывал у меня не удивление и восхищение, но чувство, близкое к ненависти. Слишком отчетливо я понимал — от этой истории не отвертеться. Сжует изнутри совесть.

Как же — одинокий, больной старик один на один, в жутких условиях борется с гидрой неизвестного происхождения, а я занят решением мировой важности вопроса, кем является моя давнишняя любовница?

Предприму.

Завтра. Что-то.

Сегодня дам своим нервам раствориться в сыроватой атмосфере голландской бани. Пусть Лолита журчит свои истории, а я буду соображать.

— Они смотрят на меня оловянными глазами, понимаешь. Старшая моя, Тоська, так прямо и сказала: тебе, мол, эти твои вокзальные твари дороже всех нас. Не дороже, не дороже, но они ведь тоже люди. И потом — я ведь готова в семью вернуться. Но стоит мне обратиться к ним, так сразу же — нет, нет, нет, сами, сами! Ушли с работы обе, и выглядит все так, как будто я в этом виновата. Они должны сидеть в четырех стенах при живой бабушке. Ты знаешь, это особый род эгоизма.

Я отпил невкусного зеленого чая, с трудом проглотил отдающую деревом воду.

— Эти мои девчонки — тоже эгоистки. Я им нужна, но не больше, чем моя ванна и унитаз. Разговоров с ними задушевных не завожу, моралей не читаю, за это они меня и ценят. Я не набиваю себе цену, просто знаю — если сбегу, ситуация станет еще хуже. Не намного, не катастрофически, но хуже. Они будут грязные круглыми неделями, болезни, мрак…

Лола встала и пошла в ванную, высокая, плоская, в длинном застиранном халате. В институте ее дразнили «вешалка». При этом доброе, умное, грустное, наверно, даже красивое лицо.

Я слушал, надеясь, что Лола не догадывается, как я далек от ее проблем. Мне бы со своими разобраться. Нина и дедушка — кто меня заботит сильнее? Наверно, все же дедушка. Потому что с нею все было ясно, а с ним не было ясно ничего. Представил, как я опять приезжаю в «Аркадию», физиономию Модеста Михайловича, и понял, что не смогу снова сунуться к нему все с теми же подозрениями. Он все мне так внятно, по-человечески объяснил. Заявить ему, что врет? Но откуда я знаю, что это так? Кто может гарантировать, что дед не безумен? Страшная сила — чувство неловкости. Я вспомнил какой-то старый английский детектив, где муж во время церемонного приема дает жене бокал; она знает, что в бокале яд, но вынуждена выпить, иначе она создаст своим отказом огромную неловкость.

Не знаю, как там яд, но напрямую, через главный вход к Модесту я войти не посмею.

Остается подполковник.

Безумец номер два или, наоборот, та сверхчувствительная особь, что первая в стаде чует гул приближающейся опасности.

Я взвесил. Вроде бы к подполковнику ехать менее невыносимо, чем к Модесту. Перепроверим свои выводы утром.

Лола на секунду вышла и вернулась на кухню с бледным лицом. Положила передо мной тонкий коротенький шприц. Лицо у нее было белым, губы — бледно-розовыми.

— Я подозревала. Но надеялась, что они меня все же как-то ценят.

— Подожди с выводами! Нашлась, скорей всего, одна паршивая овца. Вычисли и выгони. Одну виноватую. Не может быть, чтобы все заляпались.