Книга Месть ниоткуда, страница 84 – Михаил Михайлович Попов

— Они только обстирываются, моются, гладят, я им готовлю суп, котлеты. И в чистеньком обратно — в нашу суровую реальность. Я тут дезинфицирую все потом. Денег я им не даю никаких.

Мы сели на кухне. Она поставила чайник. Он сразу зашумел, дал струйку пара, смотревшуюся как явное излишество.

— А ты что, как журналист интересуешься?

Вон она что подумала. Нет, я не «разгребатель грязи», психология обитателей городского дна меня занимает мало, и жалости, сказать по правде, я к ним особо острой не испытываю.

— Знаешь, Женя, ничего интересного от них не услышишь. Это только кажется — жизнь у них бедовая, ужасы всякие интересные… нет.

— Нет?

— Да. Все или очень банально, по-дурацки, или выдумки всякие. Особенно много дерут из сериалов. Пересказывают фантазии сценаристов. Имена только меняют. И главное — мне иногда кажется, что мало кто из них реально, по-настоящему, изо всех сил хочет выбраться.

Честно говоря, от Лолы услышать это было неожиданно. Наша вечная благотворительница рассуждала в слишком не свойственной для себя манере. Трезвый взгляд на вещи не ее стиль. Сколько себя помню, она всегда о ком-нибудь пеклась. Сама любила рассказывать, как носилась с каждым птенцом, вывалившимся из гнезда, с каждой перебитой кошачьей лапкой. Дома на нее все орали, потому что ни родителям, ни братьям не нравился ее домашний санаторий для всякой никчемной живности. Теперь птенцов заменили вывалившиеся из нормальной жизни привокзальные ночные бабочки. Прямая линия судьбы. Впрочем, стоп.

— Слушай, а ты что, одна живешь?

— Я же тебе говорила на корабле. Это съемная, от фирмы, квартира. Домой мне бы не дали все это тащить.

Да, говорила, а я был невнимателен. Лола продолжила:

— Дети выросли. Муж все в рейсах да в рейсах. К внукам меня не подпускают. Особенно сейчас. А мне нужно чувствовать себя нужной. — Она виновато улыбнулась, ей было неловко за невольную пафосность фразы.

— И много таких квартир по Москве?

— Да не очень. Это в Европе модно, а у нас не очень-то приживается. На этом ведь не разбогатеешь.

— Да, нелегко тебе даются эти твои гульдены.

— Мне платят в евро.

Я кивнул. Она вернулась, хоть я и не просил, к объяснению сложностей своих семейных отношений, но я уже не имел сил вникать. Слишком всяким своим была перегружена голова. То, что Нинок зарабатывает своим телом, меня не удивило. Лолины дурные молодки, отмывшись, накрасившись, стоят и курят по ночным дворам вдоль Ленинградки, а зрелая москвичка надыбала себе нишу, почти что оббитую бархатом. Ни тебе выпивки, ни таблеток; отслужила с утра и до обеда, дочка бедовая днем под присмотром. А в выходные помогают разные там отцы. Боже ж мой, я забыл: теперь мне должно быть все равно, как она там изворачивается в роли матери-одиночки. Дал же себе слово — не возвращаться к этому. У нас дедушка в опасности.

И все-таки, возможно, я спешу.

Почему предполагать сразу худшее? Может, все-таки какой-то парикмахерский креатив? Но вспомни улыбочку очкастой змеи за стойкой «Помпея» и поведение охранника. По всему было видно, что они только встретили и проводили в кабинет шефа утреннюю бабочку.

Я помотал головой — так сильно, что Лолита даже спросила: «Что с тобой?»

Пришлось виновато улыбаться: «Извини».

Нину со странностями ее биографии мне удалось отпихнуть с переднего плана. В любом случае там должен находиться Ипполит Игнатьевич. Я на некоторое время как бы законсервировал его где-то внутри, не решаясь взяться за эту проблему. Надеялся, что она как-то сама собой… Нет, не рассеется.