Онлайн книга «Месть ниоткуда»
|
— Про Никона, например. Хочешь про Никона, Май? — А кто это? Василиса снисходительно улыбнулась, сообразив, что я шучу не слишком удачно. Развязала тесемки на своей затрапезной папке. Открыла ее. «Ладно, — решил я, — потерпим». — В 1909 году из-под города Чугуева, что на Харьковщине, по столыпинскому призыву выехал большой род Шевяковых в Алтайский край. Земли там двести десятин на каждое семейство. Разбогатели… Я положил руку на страницу документа. — Да это я знаю, конечно, — что-то мне мамочка пыталась рассказывать. Дядя Тихон и дядя Григорий, у одного двадцать лошадей, у другого двадцать пять. В революцию один пошел к красным, другой — к генералу Мамонтову. И вот тут начинаются первые белые пятна в моей памяти. То ли Тихон к красным, то ли Григорий… — Григорий, — сказала Василиса, не глянув в документ: она хорошо ориентировалась в прошлом моей семьи. Неприятно. Я смотрел на нее и силился улыбнуться, но чувствовал, что не получится. Большая, статная женщина с привлекательно овальным лицом, добрыми умными глазами; она жалеет меня, но жалость эта меня раздражает. — И, представляешь, мне все равно! Аб-со-лют-но. Я уже забыл, кто из них пошел куда. Вот спроси меня опять — кто куда? Я не отвечу. А это всего лишь деды… Или прадеды? Нет, нет, мама меня очень поздно родила, и бабка ее родила поздно… Представляешь, все сливается. Лень мне это знать. Я помню — без прошлого нет будущего, все слова по этому поводу я знаю, а вот запомнить, кто из них, из прадедов, Тихон, а кто Григорий, не могу. Василиса спокойно, даже как бы великодушно, переждала мою медленную, тихую истерику. Мне стало стыдно, я покосился на Майку. Она глядела на меня с непонятной симпатией, как будто я сделал что-то приятное ей. Хозяйка, не обратив внимания на мою предыдущую речь, продолжила: — Твой дед Ерофей Григорьевич был первым, первым секретарем… — Постой, постой, скажи: а там нигде не упоминается, что есть какая-то связь между дедом Ерофеем и графом Кувакиным, чье имение Белые Овраги в Подмосковье? — Я не понимаю, — подобралась Василиса. — Это он дурачится, — выдала Майка. Василиса налила себе чаю, выпила сразу полчашки, вздыхая между большими глотками. Мне стало стыдно. Человек старается, тратит личное время. К тому же ты явился к нему за подмогой, а сам хамишь. — Пойду постелю, — сказала она. Запахнула папку, прижала к груди, унесла, как драгоценность, и спрятала в шкафу. * * * Атмосфера в зале была накаленная и праздничная одновременно. Люди продолжали прибывать. Поднимались по широкой белой лестнице на второй этаж, некоторые несли большие букеты, держа их на руках, как грудных детей. Другие прятали за штаниной жиденькие гвоздички. Кое-кто был вообще без цветов, но с явными признаками жажды и аппетита на физиономии. Некоторые раскланивались друг с другом, останавливались, придерживая собеседника за локоток, что-то обсуждали. Зал наполнялся. Уже тем, кто явился заранее, приходилось убирать свои сумки с кресел, стоящих рядом. Телевизионщики распускали по полу своих резиновых змей. Перед камерой стояли две некрасивые девицы в обтягивающих джинсах, с вызовом отставив ногу и брезгливо выпятив губы. Всем своим видом они старались показать, что освещали события и поважнее. В Фонде российской культуры готовилось присуждение литературной премии имени Иннокентия Анненского. Вокруг и вверху — уместная здесь лепнина, высокие деревянные двери с массивными бронзовыми ручками. Благородный хруст паркета, портьеры и тому подобное. У дальней стены — большой рояль, потертый, как портфель, полукруг из восьмерки стульев и три выспренно выглядящих микрофона. Напротив восьмерки стульев места для примерно полутора сотен гостей. |