Книга Месть ниоткуда, страница 58 – Михаил Михайлович Попов

Я был страшно, животно влюблен в нее, и она была для меня сфинкс, шифр, тайна. Чем откровеннее она вытирала об меня ноги, тем больше крепчало мое причудливое чувство.

Я был влюблен до такой степени, что мне даже показалась умной и справедливой фраза про поэзию Георгия Иванова. То есть я не мог поверить в то, что она, кандидат филологических наук, может произнести такую явную пошлость. Наверно, тут какой-то выверт мысли, мне, в силу моей косности, недоступный. Одна из подружек-парикмахерш поинтересовалась: а какого рода подтяжки хотел себе сделать этот Иванов — что, морщины подобрать, или как? Пришлось смеяться вместе со всеми этой шутке.

Важно то, что, сойдясь со мною, она изменила своему официальному жениху.

Сам виноват! Так объяснила мне Нина, и я с ней согласился. Будущий дипломат, которого я так никогда и не увидел, получил тройку «по специальности», и, стало быть, его заграничная карьера встала под большой вопрос. «Ну разве могу я себе позволить выйти замуж за такого пентюха?» — советовалась со мной Нина. Официальный жених, отрекомендованный как превосходный любовник, был отставлен за тройку по японскому. Но я даже на кол с минусом не мог бы рассчитывать — в смысле карьеры.

Но я помалкивал. Трудился, как негр на плантации, в ее кровати и не мог себя переломить — строил убогие, как теперь понимаю, идиотические планы общего нашего будущего.

Познакомила нас Любка Балбошина. У себя на вечеринке. Они были соседки, Любкин папаша тоже был из больших академических чинов. Нина соизволила соскользнуть к ней с пятого на второй этаж, как раз с целью мести своему неудачливому японисту.

А тут я. Одинокий, в лучших своих джинсах, с бутылкой шампанского внутри — достаточно для того, чтобы раскрепостить скромное мое обаяние.

В тот же вечер я был осчастливлен.

И очень быстро оказался в жуткой ситуации.

Мне было недостаточно оставаться просто телом, сопутствующим ей в койке. Смел претендовать на большее. Считал себя не идиотом, идиот. Что-то ведь читал, статейки пописывал, что вызывало совершенно неприкрытое презрение с ее стороны.

Она, уже в то время задумывавшая дезертирство из филологии в парикмахерство, со снисходительной ужимкой придя на кухню, захлопывала очередную мою толстую умную книжку, как бы говоря: да ладно тебе, плюнь ты на этого Делёза, и на Лакана плюнь, ты ведь пялишься в эти строчки только затем, чтобы доказать, что тоже не дурак, — так не докажешь.

Даже когда оказывалось, что я читаю то, о чем она даже не слыхала, она умела это обернуть в свою пользу — значит, и не надо этого читать! Мои умственные рассуждения вызывали в ней демонстративную зевоту, и она ставила меня на место, заводя разговоры о заседании своей кафедры, где ей доводилось сидеть с людьми, фамилии которых вызывали у меня скрытый трепет.

Я оказался в том положении, которое меня никак не устраивало, но был согласен находиться в нем сколько угодно долго.

Она и не думала познакомить меня с семейством. Ни мать, ни тем более отец академик обо мне и не слыхали. Женихом оставался все тот же японист. Мельком познакомила только с сестрой Ольгой, матерью-одиночкой, тоже весьма снобского вида девицей из трехкомнатной кооперативной квартиры на «Соколе». Причем, как я понял, знакомство это состоялось только потому, что Нине понадобились ключи от отцовской дачи, оставшиеся у Ольги. Мы примчались, и меня тут же отправили выгуливать огромного, непроницаемого, как древний египтянин, добермана. Даже чаю не предложили. Нина шепнула, что ей предстоит неприятный семейный разговор.