Книга Месть ниоткуда, страница 61 – Михаил Михайлович Попов

Куда? Зачем? Обнаружить себя я бы не посмел. Почему я здесь? Что я делаю в эту пору на бульваре?

Но не вечно же шляться за нею вот так, безмолвным соглядатаем, совсем уж глупо?!

Все отвратительное, что я мог узнать, я уже узнал. Что мне нужно еще разведать?

Честно говоря, мне было все равно, куда она сейчас торопится. Кажется, где-то здесь живет ее подружка Аллочка, актерка кукольного театра, забавная матершинница, вечно брошенная каким-нибудь любовником.

Кстати, и парикмахерша, одна из тех двух специалисток по подтяжкам, как раз стрижет где-то в переулках, у нее студия под крышей. Надо добираться на шестой без лифта, и все равно очереди.

Мне просто надо было ее куда-то «сдать» на хранение, пока я один в тишине соберусь для разговора.

Нина шла все так же быстро. Миновала место, где со временем будет памятник Есенину, но в ту зиму ничто на это не намекало.

Да, я иду за ней, потому что не могу решить — что мне со всем этим делать. Да, получил по морде со всего размаху целым Гукасяном. Но, если вдуматься, я ведь ей не муж.

Даже не жених. Никаких знаков владения, а страшное желание полностью и жадно собственничать.

Правая сторона бульвара была освещена слишком сильно, и я, воспользовавшись встречей с большой веселой компанией, перебежал на левую сторону, в бесконечную, почти до самых Никитских тянущуюся тень.

Я нервно хмыкнул. Не хватало мне еще начать ее оправдывать. Ты, Женечка, скажи себе честно: надо с нею рвать. Несмотря на все, что узнал.

Куда она так гонит?

Она шла точно посередине бульвара, и впереди у нее был только один объект, который она не могла миновать, — статуя Тимирязева. Мне человек сорок говорили, что если посмотреть на него сбоку, то создается впечатление, что великий ученый мочится. Всякий раз, когда я пытался блеснуть этой информацией, мне в ответ морщились — мол, да знаю, знаю.

Не успел я додумать эту мелкую мысль, как Нина вдруг начала резко отклоняться от осевой линии маршрута. И стало сразу же ясно, что она не к постаменту рвется, а к человеку, который стоит шагах в десяти от памятника и поглядывает на него со стороны.

Было уже темно, и только желтые фонари неравномерно освещали утоптанный снег, черные кусты, голые лавки, искрились проносящиеся огни машин.

Стоял декабрь, но пахло февралем.

Мужчина у памятника обернулся к подбегавшей Нине. Они бурно обнялись. Причем он сразу вонзил свои ладони под полы распахнутой дубленки, получая доступ к теплому телу. Меня даже затрясло — настолько я мог представить это ощущение.

Какое-то доброе дерево бросилось ко мне, и я почти полностью скрылся за ним. Почему-то в этот раз мне было намного неуютнее, чем там, на другом конце бульвара, за новогодней елкой. Неуютнее, но вместе с тем не так больно.

Я потом через знакомых узнал, что это был Вадик Коноплёв, театральный художник, начинавший входить в моду, но так и не вошедший. Теперь вообще, как выясняется, уже покойник.

Нина и Вадик обнимались так жарко и радостно, что я уперся лбом в кору дерева, породы которого не знал, и мне казалось, что я портвейновыми парами просверлю его насквозь.

Они обнимались, как люди, только что спихнувшие все свои неприятные дела, отбросившие всех ненужных людей. Теперь они принадлежат только друг другу.

Я чувствовал, что плохо спрятался, стоял тихо и смирно. Броситься в обратном направлении было немыслимо — заметят!