Книга Месть ниоткуда, страница 59 – Михаил Михайлович Попов

Повторяю — готов был терпеть.

Но при условии, что хотя бы в постели я у нее один.

Она утверждала, что это именно так. Мол, я такой молодец, что куда ей что-то там еще!

Настоящий кошмар начался, когда я заподозрил — это не так.

* * *

Я вышел из метро на «Пушкинской» и понял, почему прорвало шлюз и все эти столетней давности помои опять затопляют меня.

Потому что «Пушкинская».

Страшный маршрут вдоль Тверского бульвара.

Тогда, тринадцать лет назад, была зима. Была громадная ель на площадке на берегу улицы Горького. Громадина в ликующих лампочках. Предновогодняя московская суета. Даже машины урчали в грязном снегу примирительно, а пешеходы пахли мандаринами. Я прятался за хвойной башней. Посреди всех этих отвратительных радостных предвкушений представляя собой выеденную, выгоревшую скорлупу человека. Я выследил ее, Нину. И носился за ней, потому что был легок, как воздушный шарик, и меня увлекала просто кильватерная струя, тянувшаяся вслед за бодрым аллюром ее измены.

Сумел я выследить ее только потому, что у нее сломалась машина, и она поставила ее в какой-то левый гараж, и стала доступна моему пешему наружному наблюдению.

Я давным-давно уже стал догадываться, что с геометрией наших отношений в зимнем московском космосе что-то не так. Есть какая-то невидимая тяготеющая масса, искривляющая привычные орбиты.

Все было как всегда: и любвеобильность ее, и легкое, покровительственное презрение ко мне, даже попытки подыскать для меня какой-то заработок — моя журналистская нищета была ей отвратительна с самого начала, и я это терпел, потому что даже вон Георгию Иванову это не прощалось.

Да, я понимал: Нинон моя — не Матильда де ла Моль, ей недостаточно мужчины всего лишь с умом и характером. Но не буду хаять все советское дворянство оптом — мне приходилось встречать маршальских внучек, готовых за любимым не только в Бирюлёво в коммуналку, а прямо в настоящую Сибирь.

Я спустился по ступенькам на мартовский сегодняшний песок Тверского бульвара и отправился вниз, к несуществующим Никитским воротам.

А тогда была зима.

Выпустив ее из своей съемной однушки в Плющеве, я крался за ней до метро «Выхино», укромно трясся в соседнем вагоне. Пригнувшись, бегал по переходам. Мерз в чужих подъездах.

В общем, я нашел то, чего хотел бы не найти.

Армянин. Рудик Гукасян. Аспирант «Плешки» (Плехановской экономической академии), у отца пара собственных кафе в Кисловодске, а скоро будут и в Москве. Как будто в насмешку над чем-то, он жил в доме, что громоздился над магазином «Армения». Я знал квартиру, я знал окна, я стоял за новогодней елкой и пил портвейн «Агдам» из горлышка. Надо было бы зарифмовать ситуацию армянским коньяком, но не было денег. Стоял часа два. Не знаю, что бы я делал, если бы мне пришлось стоять так всю ночь. Не задавался этим вопросом.

Окно погасло.

Рудик вышел ее провожать. Армянин как армянин, вернее, даже ничего особенно вызывающе армянского в нем не было. Хорошо (явно лучше меня) одетый горожанин слегка восточного вида. Даже если бы я ничего о них не знал заранее, то по тому, как они ворковали, понял бы — у них было! Только что было!

Он пытался поймать для нее такси. Она отказывалась. Он настаивал. Она отказывалась.

Отказалась. По жестам было понятно — пойду в метро, мне тут рядом, извини. Ну ладно. Иду. Иди. Расцеловались, как несомненные любовники. У Рудика не было никаких поводов думать, даже отдаленно догадываться, что где-то есть такой я. И он выглядел абсолютно спокойным. Но то, что она обманывает и его, меня не грело.