Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 56 – Маргарита Фуаро

Князь остановился рядом со мной.

Сначала посмотрел на Малушу.

Потом на меня.

Потом на Твердяту.

— Что здесь?

— Служанка упала, княже, — сказал Твердята.

— Ложь, — сказала я.

Добрыня поднял брови, но промолчал.

Ратибор не посмотрел на меня сразу.

— Докажи.

— Удар справа. Костяшками или рукоятью. Если бы упала на кувшин, порезала бы ладонь или щёку о черепки. Если упала на лёд — был бы ссадина на подбородке, на скуле, на колене. Здесь точный удар по губе. Её не хотели убить. Её хотели заставить молчать.

Малуша заплакала беззвучно.

Твердята фыркнул.

— Баба посмотрела на губу и уже суд творит.

— Нет, — сказал Ратибор.

Он повернулся к Твердяте.

— Она следы назвала.

От этих слов по двору прошёл шорох.

Не защита. Не доверие. Но признание: сказанное мной не просто бабий шум.

Яромира появилась у крыльца женского терема. Как всегда — без суеты. Чёрный плат, прямой стан, лицо, на котором даже тревога выглядела как порядок.

— Из-за служанки подняли весь двор? — спросила она.

Я повернулась к ней.

— Её избили.

— Служанки должны знать, где ходить и с кем говорить.

Малуша сжалась.

Во мне что-то оборвалось.

— Нет.

Яромира медленно перевела на меня взгляд.

— Что — нет?

— Нет, она не должна получать удары за то, что служит мне. Нет, её боль не меньше только потому, что она служанка. И нет, я не буду делать вид, что разбитая губа — это плохая походка.

Двор застыл.

Я знала, что говорю опасно.

Знала.

Но Малуша сидела на снегу, и кровь на её губе была настоящей. Не политической. Не родовой. Не удобной. Просто кровь девочки, которая вчера боялась даже громко произнести имя Лады.

Ратибор тихо сказал:

— Милена.

Предупреждение.

Я не остановилась.

— Её ударили из-за меня. Потому что она видела тень у моего окна. Потому что слышала имя. Потому что кто-то решил: если нельзя пока ударить пятую жену, можно ударить ту, кто рядом с ней.

Яромира смотрела холодно.

— До Ночи Пяти Огней нельзя поднимать страх.

— Страх уже подняли. Просто вы хотите, чтобы он ходил тихо.

Ратибор резко повернул голову.

— Довольно.

— Нет, не довольно.

Слово вырвалось само.

Я посмотрела на него. На князя, который скрывал смерти ради мира. На мужчину, который умел запретить правду одним движением руки. На человека, который вчера забрал у меня страницу Огнеславы и сказал, что иногда молчат ради живых.

— Малуша — живая. Вот она. Перед вами. Не имя в книге. Не пустое место на стене. Не слух после смерти. Её ударили сейчас. При ваших людях. В вашем доме.

Он молчал.

— Если вы опять велите не шуметь, завтра они ударят сильнее.

Любомир опустил глаза.

Добрыня смотрел на Ратибора.

Твердята больше не улыбался. Он ждал.

Вот в чём была его сила. Не в руках. Не в ноже. В привычке ждать, что власть выберет тишину.

Я шагнула ближе к Ратибору.

— Не трогайте моих.

Сказала — и только потом поняла, что именно сказала.

Моих.

Малуша подняла голову. Слёзы стояли у неё в глазах, но в них появилось что-то ещё. Не вера даже. Изумление.

Ратибор тоже услышал.

— Твоих? — спросил он тихо.

Я сглотнула.

Отступать было поздно.

— Моих.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго. Будто это слово оказалось важнее всех моих обвинений.

Потом повернулся к Добрыне.

— Кто стоял в ночном карауле у дальнего терема?

Добрыня сразу ответил:

— Неждан и Борька.