Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 59 – Маргарита Фуаро

— Именно. Если я останусь запертой, меня будут беречь только стены. А стены вчера не помешали человеку подойти к окну.

После этого Добрыня замолчал.

Он не любил, когда довод был сильнее приказа.

В итоге меня выпустили.

Не одну, конечно.

Со мной пошли Любомир, двое дружинников и Малуша, хотя Варка громко ругалась, что девке с разбитой губой надо лежать, а не таскаться за госпожой, у которой вместо ума — горящий веник.

Малуша всё равно пошла.

— Я не оставлю вас одну, — прошептала она, когда мы вышли со двора.

— Со мной трое вооружённых мужчин.

— Вот поэтому и не оставлю.

Возразить было нечего.

За воротами княжьего детинца Стужин-град оказался другим.

До этого я видела его кусками: двор, гридница, церковь, баня, переходы, стены. Теперь город раскрылся шире — шумный, тесный, живой. По узкой улице тянули сани с дровами. У кузни били молоты. Дети в полушубках носились у забора, но замолчали, увидев дружинников. Женщина с корзиной рыбы поклонилась мне так низко, что я не сразу поняла: кланяется не мне, а княжьей гривне на моей шее.

Пахло дымом, кислой капустой, лошадьми, мокрой шерстью и рекой.

Реку я почувствовала раньше, чем увидела.

Сырой холод. Рыбья чешуя. Смола. Мокрая верёвка. Тот самый запах, о котором сказала Малуша.

Запах людей, которые били её у колодца.

Пристань лежала ниже города, у широкого серого изгиба Стужи. Река была наполовину скована льдом. У берега лёд темнел, ломался, дышал водой. На снегу стояли сани, бочки, связки вёсел, рыбацкие сети, перевёрнутые лодки. Люди двигались быстро, не поднимая голов: грузили мешки, чинили полозья, спорили над верёвками.

И всё равно, когда я появилась, работа замедлилась.

— Княгиня на пристани, — пробормотал кто-то.

— Пятая, — шепнул другой.

Любомир услышал.

— Ещё раз так назовёшь — будешь пятым, кто сегодня полезет в ледяную воду за ведром, — сказал он легко.

Шёпот стих.

Я посмотрела на него.

— Заботитесь о моей чести?

— О своём слухе. Надоело слушать одно и то же.

Он улыбался, но шёл близко. Слишком близко для простой охраны. Значит, действительно опасался.

У навеса, где сушились сети, сидел старик с перевязанной рукой. Рядом с ним молодой парень держал у плеча мокрую тряпку. У обоих были ссадины, но ничего серьёзного. Больше шум, чем беда.

— Это княгиня, — объявил Любомир. — Та самая, что Микулу от Жданова железа спасла. Покажите руки, пока она добрая.

Старик покосился на меня.

— Бабы теперь дружинников шьют, лодейщиков мажут… Скоро князья рожать начнут.

— Если начнут, зовите меня первой, — сказала я. — Такой случай нельзя пропустить.

У парня вырвался смешок. Старик посмотрел внимательнее.

— Не местная ты.

— Заметно?

— Местные так с болью не шутят. Они с ней живут.

Я присела рядом, осмотрела его руку. Порез неглубокий, но грязный. Я велела принести кипяток. На пристани на меня посмотрели так, будто я попросила серебро растопить.

— Кипяток, — повторила я. — Горячая вода. Очень горячая.

— Она всем так велит, — сказал Любомир. — Потом люди почему-то не гниют.

Это подействовало.

Пока воду несли, я перевязала парню плечо. Малуша помогала молча, но я видела, что ей больно открывать рот. Каждое движение отдавалось в разбитую губу.

— Как зовут? — спросила я старика.

— Фома.

— Лодейщик?

— Был. Теперь больше сижу да ругаю тех, кто лодьи губит.