Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 155 – Маргарита Фуаро

Я прочитала записку дважды.

Потом отдала Ратибору.

Он смотрел на неё долго. Слишком долго для человека, который привык отпускать только стрелы и приказы.

— Она права, — сказал он наконец.

— Кто?

— Хвоя.

Он сложил бересту аккуратно.

— Ладу я уже потерял. Хвою не имею права искать.

Это было не искупление.

Но, возможно, первый честный поклон перед чужой свободой.

Через семь дней после совета Ясна впервые засмеялась во дворе.

Не тихо.

Не испуганно.

Не как ребёнок, который проверяет, не рассердится ли кто-то на радость.

По-настоящему.

Рада поскользнулась у колодца, Малуша попыталась её поймать и сама села в снег. Варка закричала, что у неё вокруг одни дурные козы, а Ясна вдруг засмеялась так звонко, что даже стражник у ворот улыбнулся и сразу сделал вид, что это от мороза.

Я стояла на крыльце и слушала.

Ратибор вышел следом.

— Что? — спросил он.

— Ничего.

Он посмотрел во двор.

Ясна уже лепила снежного волка. Тот больше напоминал толстого пса, но никто не решался сказать ей это вслух.

— Она смеётся, — сказал Ратибор.

— Да.

Он молчал.

Потом тихо произнёс:

— Я забыл, как это звучит.

Я не нашла ответа.

Иногда слова только мешают.

Он взял мою руку.

Не при всех, не как знак власти, не чтобы удержать. Просто коснулся пальцами.

И отпустил раньше, чем кто-то успел увидеть слишком много.

Но я успела.

Вечером Климент принёс новую страницу летописи.

Не мне — Ратибору.

Но князь, прочитав, молча передал её мне.

Там было написано:

«И с того дня в Стужской земле велено было писать имена жён полностью, без умолчаний, без ложных смертей и без слов “так было нужно”. И если женщина княжьего дома умирала, прежде спрашивали не богов, а живых: кто стоял у двери, кто держал чашу, кто велел молчать».

Я провела пальцем по последней строке.

— Слишком смело для церковной книги.

Климент устало улыбнулся.

— Я сначала написал мягче. Варка сказала, что если я опять напишу мягко, она окунёт меня в прорубь.

— Варка укрепляет письменность.

— Не тем способом, каким я ожидал.

Ратибор посмотрел на страницу.

— Оставить.

Климент поклонился.

Когда он ушёл, я заметила на краю листа маленькую приписку Остромира:

«Пятая жена жива».

Неровно.

Чересчур крупно.

Почти по-детски.

И именно поэтому — правильно.

Ночью мне снова приснился белый коридор.

Не страшный. Просто далёкий.

Я шла по нему и слышала за спиной стук колёс каталки, голос следователя, капли воды в раковине. На двери висела табличка: «А. Морозова».

Я открыла её.

За дверью был не морг.

А дальний терем.

Письмо Милены лежало на столе. Рядом — мой новый пояс, черноречский нож и маленький пустой круг, который я ещё не решила, чем заполнить.

Я проснулась до рассвета.

За окном серел снег. В печи тлели угли. Где-то далеко ударил утренний колокол.

Я поднялась, подошла к столу и взяла иглу.

Долго смотрела на пустой круг.

Потом вышила внутри маленькую прямую черту.

Не знак рода.

Не знак мужа.

Не знак смерти.

Черту.

Как начало буквы.

Как первый штрих имени, которое ещё будет написано.

Утром Ясна пришла смотреть пояс.

Она сразу заметила.

— А это кто?

Я завязала пояс на талии и посмотрела в окно.

За стеной темнел Чёрный бор. За южной дорогой собиралось Черноречье. В клети под охраной сидел Миронег и, наверное, уже строил новую тишину из старых слов.

История не закончилась.

Конечно, нет.

Просто теперь в ней были записаны имена тех, кого раньше стирали.

— Это не кто, — сказала я. — Это место.

Ясна нахмурилась.

— Для чего?

Я улыбнулась.

— Для той, которая однажды захочет говорить первой.

Девочка подумала.

Потом кивнула так серьёзно, будто это было самое понятное объяснение на свете.

За дверью Малуша звала нас к утренней каше. Варка ругалась на Раду. Добрыня спорил с Ратибором, можно ли князю выходить к дружине без разрешения врача. Ратибор, судя по голосу, считал, что можно. Добрыня — что нет. Я уже знала, на чьей стороне буду.

Я взяла письмо Милены и положила его в новую шкатулку.

Не спрятала.

Сохранила.

Потом открыла дверь.

И вышла в дом, где женщины больше не должны были кричать после смерти, чтобы их услышали.

Теперь мы собирались говорить при жизни.