Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 149 – Маргарита Фуаро

— Ты не обязан был, — сказала я.

— Обязан.

— Передо мной?

Он усмехнулся.

Плохо.

— Перед той, которая уезжала из Черноречья и не смела поднять глаз. Я тогда сказал ей: «Не плачь. Там быстро привыкают к тишине».

Я молчала.

Он закрыл глаза.

— Я думал, это милость. Понимаешь? Не жестокость. Милость. Чтобы ей было легче.

— Ей не стало легче.

— Знаю.

Снег падал между нами мелкий, сухой.

— Я не прошу прощения, — сказал Святозар. — Не имею права.

— Правильно.

Он горько усмехнулся.

— Ты всё такая же добрая.

— Наблюдательная.

Он посмотрел на меня почти как на чужую.

— Ты правда не она?

Я долго молчала.

— Не знаю, где заканчивается она и начинаюсь я.

— Страшный ответ.

— Честный.

Святозар кивнул.

Потом снял с пояса маленький нож. Черноречский, с чёрной рукоятью. Протянул мне рукоятью вперёд.

— Это было её.

Я не взяла сразу.

— Почему у тебя?

— Забрал перед отъездом. Думал, девке в Волчьем доме нож ни к чему. Потом… забыл вернуть.

— Удобная память у всех мужчин в этой книге.

Он не понял последнее слово.

И хорошо.

Я взяла нож.

Он лёг в ладонь неожиданно правильно.

На рукояти были вырезаны две буквы.

М. Ч.

Милена Черноречская.

Маленькая вещь.

Единственная, которая, возможно, была только её.

— У неё были ещё вещи? — спросила я.

Святозар помолчал.

— В сундуке дальнего терема. То, что привезли с ней. Я велел не распаковывать. Сказал, если умрёт — проще вернуть закрытым.

От этих слов стало холоднее, чем от снега.

Но они дали мне направление.

Дальний терем.

Место, где я проснулась.

Место, где Огнеслава оставила первое предупреждение.

Место, где, возможно, Милена оставила своё.

Я сжала нож.

— Спасибо.

Святозар опустил голову.

— Не за что.

— Да.

Он понял.

И это было лучше.

Я пошла к терему одна.

Не потому что меня никто не хотел сопровождать. Добрыня бы отправил за мной полдружины, Ратибор — если бы мог стоять — приказал бы всем стенам идти рядом.

Но сейчас мне нужно было не охрана.

Мне нужно было встретиться с той, чьё имя я носила.

В дальнем тереме было холодно, как в первый день.

Доски скрипнули под ногами. В углу стоял тот самый сундук, который я почти не трогала с первых ночей. Сверху — пыль, обрывок старой ткани, след от моей ладони, оставленный когда-то в спешке.

Я вставила маленький черноречский нож в щель под ложным дном.

Дерево поддалось.

Под доской лежал свёрнутый плат.

А в нём — береста.

Тонкая.

Сухая.

На ней неровным, испуганным почерком было написано:

«Если ты читаешь это, значит, я всё же сумела позвать ту, что не боится мёртвых».

Я села прямо на пол.

И впервые за много дней не смогла удержать дыхание ровным.

Потому что Милена была не только телом.

Не только именем.

Не только жертвой.

Она звала.

И я пришла.

Я сидела на полу дальнего терема и держала в руках голос мёртвой девушки.

Береста была тонкая, сухая, почти прозрачная на свету. Казалось, сожми сильнее — и она рассыплется, как всё, что осталось от прежней Милены Черноречской: чужое тело, чужое имя, один маленький нож и несколько строк, спрятанных под ложным дном.

«Если ты читаешь это, значит, я всё же сумела позвать ту, что не боится мёртвых».

Я перечитала фразу несколько раз.

Не потому что не поняла.

Потому что поняла слишком хорошо.

За окном темнело. Стужин-град после долгого дня затих не с миром, а с изнеможением. Где-то внизу ходила стража. Где-то перевязывали раненых. Где-то Миронег Сухорукий впервые за много лет сидел не в гриднице, а под замком. Где-то Борислав Черноречский увозил назад чёрный погребальный плат, не получив тела.