Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 55 – Маргарита Фуаро

У крыльца стоял Твердята Кривой.

Смотрел на нас.

И улыбался так, будто только что понял: пятая жена всё-таки умеет читать следы.

Но следы теперь будут оставлять на живых.

Твердята Кривой улыбался.

Не широко. Не радостно. Так улыбаются люди, которые знают: им ничего не будет.

Малуша сидела на снегу у колодца, прижимая ладонь к разбитой губе. Плат съехал на плечо, волосы выбились, щека быстро наливалась красным. Кувшин лежал рядом черепками. Вода уже впиталась в снег и стала тёмным пятном у её коленей.

Вокруг стояли женщины.

Смотрели.

Молчали.

Я слишком хорошо знала этот круг молчаливых свидетелей. В моём мире они потом говорили следователю: «Мы ничего не видели». «Она сама упала». «Они просто ругались». «Мы не хотели вмешиваться».

Здесь говорили бы иначе.

«Так вышло».

«Служанка сама виновата».

«Не надо было слушать».

«Не надо было ходить одной».

Я опустилась перед Малушей на колени.

— Убери руку.

Она замотала головой.

— Госпожа, не надо.

— Убери.

Голос у меня получился жёстче, чем я хотела. Малуша вздрогнула, но послушалась.

Рассечённая губа. Удар справа. Щека распухает. Зубы целы — уже хорошо. Под нижней губой кровь смешалась со снегом. На шее следов пальцев нет. Значит, не душили. Просто били. Быстро, сильно и так, чтобы поняла.

— Голова кружится?

— Нет.

— Тошнит?

— Нет.

— В глазах двоится?

— Нет, госпожа.

— Встанешь?

Она попыталась, но ноги дрогнули.

Я подхватила её под локоть.

И только тогда заметила: у Твердяты взгляд задержался именно на моей руке, поддерживающей служанку.

Ему было смешно.

— Служка воду несла, — сказал он лениво. — Ноги не удержали. Зима, княгиня. Скользко.

Я подняла на него глаза.

— Скользко у неё было справа от лица?

Несколько женщин у колодца опустили головы.

Твердята чуть прищурился.

— Острый язык у пятой жены.

— А у тебя люди с медными застёжками на рукавах.

Улыбка исчезла.

Ненадолго.

Но исчезла.

Любомир, стоявший у крыльца, медленно выпрямился. Караульный перестал смотреть на стену. Даже женщины перестали дышать слишком громко.

— Не знаю, о чём речь, — сказал Твердята.

— Зато я знаю.

— Княгиня везде видит следы.

— А ты везде оставляешь грязь.

Малуша тихо охнула:

— Госпожа…

Я встала. Снег прилип к подолу, колени промокли, пальцы заледенели. Но злость грела лучше печи.

— Кто бил? — спросила я.

Никто не ответил.

— Кто видел?

Молчание.

— Кто стоял у колодца, когда она пришла?

Женщины отступили ещё на шаг.

Твердята усмехнулся.

— Не бояре на совете, чтобы тебе ответы держать.

— Нет. Люди. Поэтому и спрашиваю.

— Люди жить хотят.

— А Малуша нет?

Он посмотрел на служанку.

Так, как смотрят на разбитый кувшин.

— Малуша — девка. Сегодня губа, завтра забудет.

Я шагнула к нему.

Любомир двинулся следом, но не успел.

— Ещё раз скажешь о ней так, — произнесла я тихо, — я забуду, что в этом доме княжья жена не дерётся.

На дворе стало очень тихо.

Твердята посмотрел на меня сверху вниз. Он был широким, тяжёлым, с перекошенным лицом и глазами человека, который привык, что слабые сами отходят с дороги.

— А если не забудешь?

Я не успела ответить.

За спиной раздался голос Ратибора:

— Тогда напомню я.

Все разом опустили головы.

Ратибор шёл от гридницы. Без спешки. Но двор расступался перед ним так быстро, будто его шаги сами толкали людей в стороны. За ним — Добрыня Каменный и двое дружинников.