Книга Елизавета, у нас отмена!, страница 6 – Алексей Фирсов

— Gib es mir\ Дай его мне, — сказала Маша няньке. Голос её вдруг стал мягким.

Она взяла младенца на руки. Удивительно, но тело Анны Леопольдовны знало, как это делать. Младенец притих, почувствовав тепло материнского тела. Маша посмотрела в его крошечные, еще мутные глазки.

— Не бойся, Ванечка, — прошептала она. — Директор-самозванец тебя не получит. Я этот магазин под себя подомну, ревизию проведу, всех крыс выведу, но тебе недостачу не повесят. Галя, то есть мама… мама в обиду не даст.

— Доротея, — Маша, не выпуская ребенка, повернулась к фрейлине. В её взгляде больше не было наивности. Это был взгляд акулы бизнеса, которая нашла свою главную цель. — Мне нужно поговорить с графом Минихом. Тайно. Очень тайно. Чтобы ни одна ЧОПовская… ни одна Бироновская крыса не прознала.

— Но… но как, Ваше Высочество? Дворец оцеплен! — тетка побледнела.

— В Люберцах, — Маша усмехнулась, — если магазин оцеплен, мы товар через служебный вход выносим. Найди мне служебный вход в этом дворце. И найди кого-нибудь, кто передаст Миниху, что старший кассир просит его на переучет.

**ГЛАВА 3.**

**ЗАВЕЩАНИЕ И ПЕРВАЯ РЕВИЗИЯ**

Бирон

Маша отдала притихшего Ванечку кормилице, стараясь не думать о том, что этот младенец — император, а она — его мать. В Люберцах у неё была кошка Анфиса, и ответственность за живое существо была ей знакома, но масштабы… масштабы пугали. Однако паника — это роскошь для тех, у кого нет недостачи. А у Маши недостача была размером с империю.

В покоях царила суета, напоминавшая утреннюю приёмку товара, когда машина приехала на три часа раньше, грузчики пьяны, а директор орет в трубку. Только вместо мата здесь звучали набожные вздохи, шуршали траурные платья, а вместо запаха несвежих овощей в воздухе висел густой, удушливый аромат воска, ладана и немытых тел, который не могли замаскировать никакие парижские духи.

— Ваше Высочество, пора, — Доротея, уже переодевшаяся во всё черное, застегнула на Маше платье. — Всё готово для оглашения последней воли покойной государыни. Все синклиты и генералитет собрались в Большой зале.

«Собрание трудового коллектива», — перевела Маша. — «Оглашение нового штатного расписания и назначение генерального директора. А я, судя по всему, в списке на сокращение».

Платье было тяжелым, как бронежилет, и черным, как кофе без молока в придорожном кафе. Корсет стягивал ребра так, что дышать приходилось короткими, осторожными глотками. Маша посмотрела в зеркало. Из-за траурного крепа на неё глядело лицо Анны Леопольдовны — бледное, апатичное, со следами вечной скуки. Маша попыталась придать ему выражение жесткости, но получилось лишь угрюмое недовольство.

— Ладно, сойдет за глубокую скорбь, — прошептала она. — В «Пятерочке» за такой взгляд на кассе сразу депремируют, а тут, глядишь, за благочестие зачтут.

Они вышли из покоев. Дворцовые коридоры, которые в кино казались бесконечными анфисами света и позолоты, в реальности встретили её полумраком, сквозняками и грязью. Маша с ужасом заметила паутину в углах под высокими потолками, слой пыли на тяжелых гобеленах и пятна непонятного происхождения на паркете, который, казалось, не циклевали со времен Петра.

«Боже мой», — ужаснулась она. — «Какой запущенный объект. Тут же клининг нужен круглосуточный. Фонд капитального ремонта, ау! Где ваши квитанции? Здание аварийное, а они тут балы устраивают. Мерчандайзинг помещений на нуле: темно, грязно, навигации нет. Как они тут вообще находят туалеты?»