Книга Графиня Воронцова, страница 96 – Алексей Фирсов

Остальные повара, кучера и истопники тоже не остались без внимания: кто получил серебряные пряжки для башмаков, кто — теплые шерстяные перчатки, кто — изящные гребни. Зала мгновенно наполнилась гомоном, радостным девичьим смехом и искренними, горячими благословениями в адрес «матушки-графини».

Василий Петрович наблюдал за этой небывалой сценой, элегантно опираясь на свою трость. В его глазах плясали веселые искорки, смешанные с глубокой, теплой нежностью. Когда растроганные слуги, кланяясь и утирая слезы радости, наконец разошлись по своим делам, унося сокровища, муж подошел ко мне и бережно обнял за талию.

— Душа моя, ты вызываешь у наших людей обожание, — с легкой, ироничной улыбкой произнес он, целуя меня в макушку. — Я начинаю завидовать тебе. Боюсь, если ты прикажешь им завтра брать штурмом неприятельскую крепость, они пойдут за тобой, даже не спросив зачем.

Я тихо рассмеялась, уютно прижимаясь к его груди и поправляя кружевной манжет на его бархатном камзоле.

— Они же наша семья, дорогой, — совершенно серьезно, с чувством ответила я, глядя в его умные, всё понимающие серые глаза. — Делят с нами и радости, и трудности, и эти ужасные переезды по разбитым европейским дорогам! Без них наш быт давно бы превратился в катастрофу. Разве они не заслуживают немного настоящего рождественского чуда?

Граф лишь покачал головой, в очередной раз поражаясь моей странной, не вписывающейся в каноны века, но такой притягательной логике.

— Настоящее чудо в этом доме — это ты, Аннушка, — тихо сказал он, целуя мои пальцы. И в это рождественское утро, под звон дальних колоколов и счастливый смех служанок на кухне, я чувствовала себя абсолютно на своем месте.

Глава 61. Пражское пиво и коварство парижских корсетов

Зима в Праге оказалась похожа на ожившую рождественскую сказку. Мы с Василием Петровичем с огромным удовольствием погрузились в череду праздников. Рождество и встреча нового, тысяча семьсот восьмидесятого года прошли в атмосфере абсолютного уюта, под звон бокалов и радостный гул заснеженных пражских улиц.

В отличие от чопорной Вены или насквозь пропитанного интригами Парижа, Прага предлагала совершенно иные, гораздо более приземленные и невероятно вкусные развлечения. Мой аристократичный муж, к моему искреннему удивлению, легко сбросил светскую спесь и с удовольствием разделял мою новообретенную гастрономическую страсть. Мы частенько, закутавшись в теплые плащи, и позаимствовав костюмы прислуги ,захаживали в колоритные пражские пивные, где подавали густое, темное пиво и просто потрясающие жареные свиные ребрышки в медовом соусе.

Мой внутренний диетолог из двадцать первого века давно забил тревогу и выбросил белый флаг, но устоять перед чешской кухней было физически невозможно.

Расплата наступила в конце января.

Нас пригласили на большой прием в резиденцию графа Черны. Я велела Прасковье достать из сундуков мое парадно-выходное сапфировое бархатное платье — то самое, в котором я блистала на приемах в Сен-Жерменском предместье и которое произвело фурор в Версале.

Прасковья, пыхтя и краснея от натуги, пыталась стянуть шнуровку моего парадного корсета.

— Ох, матушка-графиня... не сходится! — жалобно выдохнула горничная, упираясь коленом мне в спину.