Книга Графиня Воронцова, страница 98 – Алексей Фирсов

Глава 62. Карловарские вафли и лондонские туманы

В конце января наш Карлсбад было не узнать. После шумной, рождественской Праги тишина заснеженного курортного городка казалась почти звенящей.

Пушистый снег тяжелыми шапками лежал на ветвях деревьев и крышах домов, укрывая горы и леса сплошным белым ковром. У горячих источников теперь прохаживалась лишь пара-тройка самых стойких гостей, кутающихся в тяжелые собольи шубы.

Мы сидели в теплой, прогретой камином гостиной нашего особняка. Я с упоением хрустела знаменитыми тонкими карловарскими вафлями, запивая их превосходным венским кофе.

Моя суровая диета на ржаных сухариках, столь торжественно объявленная в Праге, потерпела сокрушительное фиаско в первый же день. Василий Петрович, с совершенно невозмутимым видом знатока, авторитетно заявил мне, что эти тончайшие, как пергамент, пластинки теста с легкой миндальной крошкой ничуть не вреднее сухарей и для талии абсолютно безопасны. Мой внутренний диетолог из двадцать первого века саркастично закатил глаза, подсчитывая углеводы и сахар, но выпечка была слишком вкусной, а зима за окном — слишком холодной, чтобы вступать в споры.

Я с чистой совестью сдалась.Граф сидел напротив, в своем любимом вольтеровском кресле, и вслух зачитывал новости из свежей газеты, периодически поглядывая на меня поверх лорнета.

— Англичане снова терпят поражения в Новом Свете, душа моя, — с явным удовольствием констатировал он, переворачивая шуршащую страницу. — Генералы короля Георга отступают. Похоже, ваше парижское пророчество, которое так впечатлило старика Франклина, сбывается даже быстрее, чем мы предполагали.

— И что это значит для нас, Василий Петрович? — поинтересовалась я, отламывая кусочек «диетической» вафли.

— Это значит, Аннушка, что эта бессмысленная война, вероятнее всего, закончится уже в этом году. А как только пушки замолчат и британские и французские эскадры перестанут топить корабли друг друга, мы сможем без помех пересечь пролив и посетить Лондон.

Граф отложил газету на столик и предался воспоминаниям.

В молодости он ездил с дипломатическими миссиями не только в Вену и Париж, но и на туманный Альбион. Его рассказы были полны того самого чисто английского колорита, который в прошлой жизни я знала лишь по книгам Диккенса и Конан Дойля. Он рассказывал про густые, желтоватые лондонские туманы, сквозь которые с трудом пробивался тусклый свет масляных фонарей. Вспоминал суровую кирпичную архитектуру, вечно спешащих клерков Сити и, конечно же, знаменитые закрытые джентльменские клубы.

— Английский клуб — это совершенно особая вселенная, Анна, — с легкой, ностальгической улыбкой рассказывал муж.

Именно там, в атмосфере строгой мужской солидарности, он в свое время пристрастился к карточным играм — висту и ломберу.

— Британцы — удивительный народ. Они могут часами обсуждать погоду и достоинства скаковых лошадей с абсолютно каменными лицами. Но когда дело доходит до политики или коммерции, у них открывается хватка бульдога. Там же, в Сити, сидят и наши банкиры, у которых Жозеф так удачно разместил часть французских активов по вашему совету.

— Вы скучаете по Лондону? — тихо спросила я.

— Я скучаю по хорошему политическому театру, — усмехнулся граф, поправляя полы парчового шлафрока. — И мне не терпится показать этот театр вам. Вы, с вашим аналитическим умом, оцените британский парламент.