Книга Полынь – сухие слёзы, страница 118 – Анастасия Дробина

Закончив свою речь, Веневицкая долго смотрела на Никиту, но тот молчал, уставившись в стол и не замечая, что папироса в его пальцах давно погасла. Амалия Казимировна деликатно откашлялась и повторила:

— Вы остались единственным наследником, Никита Владимирович. Близких родственников, кроме вас, не имеется, завещание покойного полковника ждёт вас в уезде, в стряпчей конторе, и требуется поехать и принять дела. Отчёт по всем работам у меня с собой, также и деньги…

— Деньги?.. – Никита, как внезапно пробуженный от тяжёлого сна человек, поднял голову. С недоумением посмотрел на погасшую папиросу, бросил её в пепельницу и поднял на экономку воспалённые глаза.

— Простите, Амалия Казимировна… Вы говорили о каких-то деньгах?

— Разумеется, о них. – Веневицкая сухо улыбнулась. – Продажи зерна, льна, сена, холстов… За всё уже получены деньги, и получать мне пришлось самой, сразу после похорон. Поэтому я и задержалась так надолго. Я послала вам письмо, но вы его, видимо, не успели получить.

— Да… не успел, – торопливо сказал Никита, покосившись на нераспечатанную пачку писем.

— Я не хотела предъявить вам дела в беспорядке. А оставить всё на Прокопа тоже побоялась, он мужик хотя и честный и непьющий, но всё же в отчётности смыслит мало. А у меня учтена каждая ваша копейка, благоволите проверить и принять вырученные средства. – И Веневицкая решительно открыла свой старый потёртый саквояж.

— Что вы, Амалия Казимировна, какая может быть проверка, я полностью вам доверяю! – запротестовал Никита. – Батюшка всегда полагался на вас во всех делах! Я надеюсь, вы и меня не оставите? Я ведь ничего не смыслю в этой хозяйственной отчётности, а вы – настоящий управляющий!

— Я вам очень благодарна, Никита Владимирович. – На тонких губах Веневицкой снова появилась бледная улыбка. – Мне, признаться, тоже не хотелось бы оставлять ваш дом, ехать мне из него некуда.

— Ну, так и прекрасно! – с облегчением сказал Никита.

— Но деньги всё же примите, я и так натерпелась страху, когда ехала с такой суммой к вам. Верите ли, ни одной ночи спокойно не спала, всё боялась воров!

— Неужто такие большие деньги? – усмехнулся он.

— Не большие, но и не совсем маленькие, – поджала губы Веневицкая. – Четырнадцать тысяч потрудитесь получить и проверить по ним все бумаги.

Пальцы Закатова, беспокойно барабанящие по столешнице, замерли.

— Четырнадцать тысяч? – переспросил он.

— Четырнадцать и ещё двести тридцать два рубля тридцать восемь копеек, – размеренно выговорила Веневицкая. Ей удалось, наконец, извлечь из своего саквояжа объёмистый бумажный свёрток. Никита увидел стопку мелко испещрённых цифрами бумаг и справок и поверх всего этого – аккуратно перетянутую розовой лентой пачку ассигнаций.

— Годовой доход от Болотеева извольте принять, – объявила Веневицкая. – И ещё тысяч шесть ожидаются к выплате, очень хорошо в этом году жито уродилось, значительные продажи были в уезде. Благоволите счесть, Никита Владимирович!

— Разумеется, – хрипло сказал он, вставая из-за стола. – Амалия Казимировна, сделайте милость, обождите меня. Я сейчас… Сию минуту.

Веневицкая понимающе кивнула и вновь выпрямилась на стуле, устремив взгляд в стену. Никита быстро вышел из номера, спустился на один лестничный пролёт и уже там, стоя на скользких, пахнущих селёдкой ступеньках и прислонившись лбом к бревенчатой стене, несколько раз сдавленно прошептал: «Господи мой, Господи… Господи…» Других слов не было – ни одного. Горло давила судорога.