Книга Полынь – сухие слёзы, страница 116 – Анастасия Дробина

— Прощайте, Вера, – хрипло, едва сдерживая всё ещё душивший его странный смех, сказал Закатов. Повернулся и, неловко задев плечом дверной косяк, вышел вон.

Через час он был уже на почтовой станции.

В Серпухов, в свою гостиницу Закатов прибыл на рассвете следующего дня. Заспанный и сильно похмельный половой отворил ему дверь, выдал ключ от комнаты, получил пятак и отправился досыпать на табуретку за стойкой. Медленно, стараясь не заснуть на ходу, Никита начал подниматься по тёмной, ещё не мытой с вечера, пахнущей мышами и солёными огурцами лестнице.

В его номере всё осталось так же, как четыре дня назад: даже постель не была убрана и горбатилась скомканным одеялом, нераспечатанные письма по-прежнему лежали на столе, а на подушке осталось несколько вьющихся тёмных волос. Никита криво усмехнулся, смахивая их на пол. Достал и пересчитал оставшиеся деньги. Возвращаться в Малоярославец, в полк, было уже не на что. Стало быть…. Стало быть, пора. Сев за стол, Закатов придвинул к себе чернильный прибор и лист жёлтой бумаги. С минуту думал, потом болезненно поморщился (глаза щипало от бессонницы) и начал писать. Полковник Симановский всё же должен был знать, куда делись полковые деньги.

Он уже заканчивал своё письмо, когда послышался стук, и знакомая рябая физиономия полового просунулась в дверь.

— Извиняйте, ваше благородие… До вас дама дожидаются.

— Дама?.. – растерянно переспросил Никита, оборачиваясь к двери вместе с табуреткой. – Какая дама? Это, верно, ошибка? Цыганка? Или… из благородных?

«Вера!» – немедленно выстрелило радостью в сердце. «Катька?..» – осторожно предположил разум.

— Никак-с нет, ошибки быть не могёт. Но это никак и не цыганка, благородные, видать. Ещё четвёртого дня прибыли, в аккурат как вы отбыть изволили. Им сказано было, что вы воротитесь и нумер за собой оставили и ни одной вещи не взяли, так они и дожидаются! Двенадцатый сняли и приказали немедля доложить, как вы воротитесь. Уж и доложено, ждут-с, пущать прикажете?

— Разумеется, болван, проси, – в полном изумлении велел Никита. Облегчение от того, что это не Катька и тем более не Вера, которая никак не могла дожидаться его здесь уже три дня, схлынуло, и к сердцу снова подкатила тревога. Половой убежал. Никита успел только кое-как задёрнуть одеяло на кровати, затолкать в саквояж комок грязных рубах, ещё не отданных в стирку, и сунуть незаконченное письмо Симановскому под скатерть, когда в дверь постучали, и на пороге появилась немолодая женщина в вытертой душегрее поверх чёрного простого платья и в старомодном чепце. На остром, желтоватом, словно сделанном из воска носу сидело пенсне, сквозь которое на Никиту в упор, не мигая посмотрели блёклые круглые глаза. Взгляд этот показался ему смутно знакомым. И всё же прошло несколько мгновений, прежде чем Закатов растерянно провёл ладонью по лбу и спросил:

— Амалия Казимировна? Боже мой… Это вы?

— Здравствуйте, Никита Владимирович. – Гостья низко поклонилась ему, и её скрипучий резкий голос избавил Закатова от последних сомнений. – А я вот сразу вас узнала. Хоть вы и сильно изменились, не спорю. Стали настоящим мужчиной.

— Здравствуйте, я… я очень рад, право. – Никита торопливо придвинул Веневицкой стул. Та спокойно, с достоинством села, выпрямилась, положила руки на колени.