Книга Полынь – сухие слёзы, страница 114 – Анастасия Дробина

Она не ответила, но это молчание неожиданно придало Закатову уверенности.

— Вера, я готов дать вам слово, что никогда и никому не обмолвлюсь о вашей тайне. И не предприму никаких действий без вашего дозволения. Клянусь честью.

— Никита, Никита, что вы себе вообразили? – Вера подняла голову, и опешивший Закатов увидел, что она улыбается. – Петя как-то писал мне, что в провинции совершенно невозможно достать хороших книг и он пробавляется исключительно французскими романами. Вы, видимо, тоже в них ищете спасения?

— Мне повезло больше, – буркнул слегка уязвлённый Закатов. – У одного из моих полковых знакомых прекрасная библиотека.

— Тем лучше для вас, – уже без улыбки сказала Вера. – Вы говорите о тайне… Никакой тайны нет. Обычная житейская зауряднейшая мерзость. Просто горько расставаться с утраченными иллюзиями… и с книжными мечтами. Но, видимо, рано или поздно нужно. – Вера встала, прошлась по тёмной комнате. Остановилась на миг возле окна, и Никита увидел, что Вера снова плачет.

— Простите, Никита… Не обращайте внимания. Мне трудно сегодня держать себя в руках, – сдавленно сказала она, отворачиваясь.

Закатов встал. Двумя широкими шагами пересёк комнату и, уже ничего не боясь, крепко взял Веру за руку. Она изумлённо посмотрела на него снизу вверх, но не двинулась с места.

— Вера, расскажите мне обо всём, – снова попросил Никита, глядя в её полные слёз глаза. – Вы дороги, вы близки мне… Ваша семья – и моя семья также, другой, как вы знаете, у меня не было никогда. И коль уж так вышло, что я первым догадался о вашей… о том, что у вас несчастье, – расскажите мне о нём. Иначе я сойду с ума от беспокойства, не смогу выполнять в полку свои обязанности, и бог знает чем это может кончиться. Кто вас обидел, Вера? Клянусь, ни Саша, ни Петя, ни Мишка ничего от меня не узнают, если вы этого не захотите.

— Я действительно не хочу, Никита, – не сводя с него глаз, прошептала она. – Но, поверьте, не потому, что мне есть чего стыдиться. Я ни в чём не виновата… Разве что в бесконечной своей глупости и самонадеянности, но ведь глупость – не грех, а несчастье, как народ говорит.

— Вы нисколько не глупы.

— Спасибо, но… тем хуже. – Вздохнув, Вера мягко отстранила Никиту, вернулась к столу, села. И долго молчала, глядя в тёмное окно. Молчал и Никита. В голове его вихрем проносились мысли о Катьке, о десяти тысячах, о револьвере на дне саквояжа… Он подумал, что если бы не смерть матери, не собственная беда, Вера непременно догадалась бы обо всём, а так… А так она ничего не узнает. И не поймёт даже, что её письмо о болезни Марьи Андреевны до сих пор лежит, нераспечатанное, в номере плохой гостиницы в Серпухове и что сюда он приехал с мыслью о деньгах, про которые теперь ни за что не осмелится заговорить… Но Вера вдруг повернулась к нему, положила ладонь на его рукав. Тёмные глаза, уже сухие, почти спокойные, заглянули в его лицо, и больше Никита ни о чём не мог думать.

— Права была мама… Глупый, своевольный характер, – глухо выговорила она. – Вы ведь знаете, я всю жизнь мечтала о независимости. Так хотелось жить своими силами, своим умом… И я наивно полагала, что сумею. Ведь мы выросли отнюдь не в роскоши, я могу довольствоваться малым, могу годами носить одно платье, и меня это нисколько не мучает… А ведь множество женщин, вовсе не дурных, не испорченных, все силы теряют оттого, что им не на что купить обновку! Я не хвастаюсь, это не моя заслуга, такова уж я уродилась. Вспомните, я с семнадцати лет по урокам бегала, вздохнуть было некогда! Тогда, видимо, и возомнила о себе… Ведь деньги зарабатывала хорошие, такая помощь маменьке была, что она и Мише давать, и Пете посылать умудрялась, ведь Саша к тому времени уже женился, дети пошли, он не мог всем нам помогать, как прежде… Я тогда и решила: что за вздор, что женщина должна вечно зависеть от мужских прихотей? Замуж – к чему? Позволить издеваться над собой человеку, который, возможно, в десять раз глупее и испорченнее меня?