Книга Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия, страница 109 – Татьяна Милях

— Хм. Вот так и ходи: очи долу, — хмыкнул Арсеньев. — И имей в виду, Дарья: второго шанса у тебя не будет. Ошибёшься раз, и дверь в этот мир для тебя закроется навеки.

* * *

Сборы были недолгими. Дарёна, привыкшая к мысли, что в этом мире ей ничего не принадлежит, быстро уложила свои немногие обновки в небольшой кожаный баул и, убедившись, что Прасковья занята на кухне, подошла к зеркалу. Сердце забилось чаще, когда пальцы коснулись знакомой вещицы за деревянной рамой. Мгновение, и на ладонь скользнул золотой «орлец». В тусклом свете зимнего утра родонит вспыхнул густым красным цветом, словно радуясь встрече с владелицей.

— Ну вот, тятенька, мы отправляемся в путь, — прошептала она, пряча брошь в потайной карман подкладки своего дорожного платья. Тяжесть камня на груди придала ей сил, теперь она была готова ко всему.

Москва провожала путников колючей позёмкой и глухим, поминальным звоном колоколов. Когда тяжёлый закрытый возок Арсеньева миновал Калужскую заставу, Дарёна в последний раз прильнула к заиндевевшему стеклу. За спиной, в серой мути, оставались обгорелые руины дома, воровские притоны и Фёдор, уехавший в другую сторону света. Впереди же лежали бескрайняя снежная пустыня и новая жизнь, в которую ей предстояло войти под маской благородной девицы.

Копыта коней выбивали глухую дробь по укатанному насту, а возок то и дело подбрасывало на ледяных ухабах. Арсеньев, закутавшись в медвежью шубу, дремал, мерно покачиваясь в такт движению, а Дарёна всё смотрела в окно.

Пейзаж за окном сменился: городские застройки уступили место заснеженным лесам, где величавые сосны стояли караулом вдоль тракта, точно сказочные великаны в меховых шапках. Мимо потянулись приземистые избы с заснеженными крышами, и, глядя на поднимающийся из труб сизый дымок, Дарёна провела пальчиком по заиндевевшему стеклу. Редкие деревеньки казались крошечными островками жизни в бескрайнем ледяном океане.

— Холодно, Дарья? — Арсеньев открыл глаза и поправил меховую накидку на её ногах.

— Нет, Егор Захарович, — она покачала головой. — Просто... никогда я так далеко от Москвы не отъезжала.

— Ничего, — он ободряюще коснулся её руки. — В Калуге воздух чище, да и люди спокойнее. Моя сестра двоюродная, Ирина Михайловна, хоть и сурова с виду, но сердце у неё доброе. Ты только гонор свой воровской припрячь подальше. Помни: ты теперь из обедневшего, но честного рода.

Дарёна кивнула, чувствуя, как холодный воздух просачивается сквозь щели экипажа. Она не боялась мороза, её грела мысль о том, что где-то там, за этой белой пеленой, её ждёт новая судьба.

Спустя неделю пути возок, прошелестев полозьями по заснеженной липовой аллее, замер у крыльца небольшого, но ладного каменного особняка. Звон бубенцов всполошил тихую усадьбу. Сначала на крыльцо высыпала любопытная челядь, а следом вышла и сама хозяйка, кутаясь в богатую пуховую шаль поверх домашнего чепца.

— Боже, братец! — воскликнула она, увидев Арсеньева на расчищенных ступенях. — Какими судьбами, Егор Захарович? Что ж не предупредили, мы бы званый ужин в вашу честь затеяли!

— А я вот так, Ирина Михайловна, по-свойски, — Арсеньев широко развёл руками, и его медвежья шуба распахнулась. — Или не чаяли гостя? Помехой не буду?

— Что вы, что вы! Всегда рады, — замахала она руками, прикрикивая на прислугу. — Игнат, баулы барина в дом неси! Лошадей в тёплую конюшню, овса не жалеть! Манька, комнату готовь, ту, что окнами на сад, да проследи, чтоб камин протопили! Авдотье скажи: обед на стол пусть готовит, да поживее!