Книга Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия, страница 111 – Татьяна Милях

— Погоди радоваться. Непослушания и лени я в своём доме не потерплю, — она обернулась к Дарёне. — Поняла ли ты меня, милая?

— Я буду очень стараться, Ирина Михайловна, — заверила девочка, склонив голову. — Постараюсь не разочаровать ни вас, ни Егора Захаровича.

— Хм, а девчонка-то не так глупа, как кажется с виду, — проговорила помещица, и Арсеньев удовлетворённо улыбнулся: его расчёт на природный ум «Графини» оправдывался.

Тотчас и договорились: иностранным языкам, правилам обхождения и тонкому рукоделию Ирина Михайловна обучит Дарью сама, а для прочих наук: истории, словесности и географии — решено было нанять опытную гувернантку.

— И не забудь про танцевального учителя, Егор Захарович, — добавила Ирина Михайловна, строго глядя на брата. — И за настройщиком для старого клавесина в город пошли. Барышне без музыки и лёгкого шага в свете делать нечего.

Арсеньев с готовностью согласился оплатить все издержки, не скупясь, понимая, что каждое умение Дарьи добавит ей слой брони в её новой роли.

Погостив у сестрицы ещё несколько дней, Егор Захарович засобирался в Москву и, прощаясь у крыльца, крепко пожал Дарье руку:

— Помни наш уговор, — заглянув ей в глаза, сказал он.

— Обещаю, — в ответ улыбнулась она.

Карета укатила, оставив за собой облако снежной пыли, а жизнь Дарёны в очередной раз кардинально изменилась.

Для Дарёны начались долгие месяцы затворничества и муштры. Она не роптала, а напротив, прилежно выполняла ежедневные уроки, впитывая новые знания, как мох влагу. К удивлению сестры Арсеньева, подопечная оказалась не только талантливой, но и невероятно целеустремлённой: если у неё что-то не получалось с первого раза, то девочка не сдавалась и старательно работала над собой, пока не добивалась безупречного результата. Но особенно легко Дарёне давалось музицирование. Глядя, как пальцы ученицы порхают по клавишам клавесина, Ирина Михайловна лишь диву давалась, с какой лёгкостью та извлекала сложнейшие трели из инструмента. Она и не подозревала, что эта гибкость рук была выкована не в музыкальных классах, а в дымных притонах Волчьей долины. Не зря Дарёна часами перебирала колоду, добиваясь того, чтобы пальцы стали ловкими и чувствительными, способными нащупать малейшую неровность на крапленой карте и сдать нужный козырь из середины пачки, теперь же клавиши стали для неё теми же картами, послушными и отзывчивыми на малейшее прикосновение.

Но если прикладные предметы и домоводство давались ей шутя, то наука „держать себя“ требовала недюжинного терпения: ходить по зале с тяжёлым томом французской грамматики на голове казалось непоседливой девчонке самым изнурительным испытанием.

— Барышня должна не шагать, а плыть, Долли! — наставляла Ирина Михайловна, наблюдая за её походкой. — Твои плечи должны оставаться неподвижными, а взгляд при этом выражать безмятежное спокойствие.

В конце концов, упорство и бесконечные уроки дали свои плоды: постепенно воровская порывистость Дарёны сменилась вкрадчивой грацией, её резкие жесты сделались изящными, а голос окреп и обрёл те самые мягкие, певучие интонации, по которым в свете узнавали настоящую «породу». Единственное, что Ирине Михайловне так и не удалось до конца искоренить, — это слишком прямой, пронзительный взгляд изумрудных глаз, в которых порой всё же мелькал прежний колючий огонёк Графини.