Книга Адмирал Империи – 60, страница 57 – Дмитрий Коровников

— Нет! НЕТ! Пожалуйста! Не трогайте её! Она же маленькая! Она ничего не сделала!

Один из роботов — не тот, что держал Машеньку, другой — перехватил её одним движением. Металлические пальцы сомкнулись на её плечах, останавливая, и Катя забилась в этой хватке, как птица в силках, продолжая кричать, умолять и плакать.

Олег рванулся изо всех сил, не обращая внимания на боль от скованных рук. Его лицо исказилось от ярости — настоящей, неподдельной ярости отца, который видит угрозу своему ребёнку и не может ничего сделать.

— Ублюдок! — он выплюнул это слово прямо в лицо Птолемею. — Ты грёбаный ублюдок! Она же ребёнок!

Но Птолемей уже не слушал.

Он брезгливо отвернулся.

Отвернулся от этой сцены, которую сам же и создал. Он не хотел видеть. Не хотел смотреть, как металлические пальцы сжимаются вокруг маленькой головки с тёмными кудряшками. Он был первым министром, политиком и величайшим государственным деятелем. Есть вещи, которые нужно делать, но не обязательно видеть.

Вместо этого он уставился на экран, на по-прежнему каменное лицо вице-адмирала Хромцовой. Первый министр ждал того момента, когда эта маска треснет. Когда в серых глазах Агриппины Ивановны появится боль, ужас и отчаяние. Когда эта женщина — эта упрямая, невозможная женщина — наконец сломается.

Прошла секунда. Три. Пять…

За его спиной продолжали кричать Катя и Олег. Их голоса смешивались в единый вопль отчаяния, и этот вопль резал уши, рвал нервы, наконец, требовал реакции. Но Птолемей не оборачивался. Он смотрел только на экран. Только на Хромцову.

Прошло уже примерно семь секунд.

Лицо вице-адмирала не изменилось. Ни единая мышца не дрогнула. Она смотрела прямо в камеру — прямо на него — и в её глазах не было ничего, кроме ненависти.

Десять секунд.

Хромцова неожиданно повернулась к кому-то за пределами экрана и произнесла:

— Кораблям 5-ой «ударной» дивизии, сместиться ко второму эллингу. Не давать противнику уйти в атмосферу.

Она отдавала приказы.

Пятнадцать секунд.

— «Ямбургу» и «„Баязету“» — добить повреждённые вымпелы у причальной фермы «Дельта». Никого не выпускать.

Она продолжала командовать боем, словно ничего не происходило. Словно её внучка не умирала в эту самую секунду. Словно крики ее сына и снохи были просто фоновым шумом, не заслуживающим внимания.

И потом она снова посмотрела на Птолемея.

— Я приду за тобой, Граус, — произнесла она негромко, почти интимно. — Я тебя уже ничего не спасёт.

Что-то было не так. Птолемей нахмурился, пытаясь понять — что именно. Крики за спиной продолжались, но… Он медленно, словно во сне, повернулся назад.

Девочка была жива.

Машенька, как ни в чем не бывало, сидела на руках у робота — целая, невредимая, живая. Её глаза были широко раскрыты, а губы дрожали, но она была жива. Робот держал её так же, как и раньше — не сжимая, не причиняя боли. Просто держал.

Приказ не был выполнен.

— Барон? — голос Птолемея дрогнул. Он ненавидел себя за эту дрожь, но не мог её контролировать. — Барон фон Щецин? Почему робот не выполнил приказ?

Фигура в тёмном пальто медленно повернулась к нему.

Тёмные стёкла очков отражали холодный свет мониторов, и в этом отражении лицо барона казалось нечеловеческим.

— По двум причинам, господин первый министр, — произнёс фон Щецин тем же ровным голосом, которым говорил всегда.