Книга Адмирал Империи – 60, страница 56 – Дмитрий Коровников

— Согласен, — Птолемей заставил себя усмехнуться, хотя эта усмешка далась ему с трудом, — у меня самого может не подняться рука. Я ведь не чудовище, Агриппина Ивановна. Я политик, государственный деятель. Есть вещи, которые… противоречат моей природе.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

— Но у них-то чувств нет.

Птолемей кивнул в сторону четырех роботов-охранников директора ИСБ, которые стояли вокруг заложников с неподвижностью статуй. Их антрацитовые корпуса поглощали свет, глаза-сенсоры горели кроваво-красным огнём. Они были воплощением того, чем угрожал Птолемей — силой без совести, оружием без колебаний.

Агриппина Хромцова перевела взгляд на андроидов. Её глаза — холодные, оценивающие — скользнули по их чёрным корпусам, задержались на Машеньке, поднялись к фигуре фон Щецина, который стоял чуть в стороне, наблюдая за происходящим из-за своих круглых очков с тёмными стёклами.

И что-то странное мелькнуло в её взгляде.

Птолемей не успел понять — что именно.

А затем Хромцова заговорила. Но не с ним.

— Всем кораблям эскадры, — её голос был ровным и холодным, как космический вакуум, без малейшей дрожи или колебания, — продолжать преследование противника.

Птолемей замер.

— Больше не принимать белых код-сигналов капитуляции, — продолжала вице-адмирал Хромцова, и каждое слово падало в тишину командного центра, как удар молота. — Повторяю — не принимать капитуляций. Истреблять нещадно. Конец связи.

Командный центр онемел.

Птолемей стоял посреди зала, окружённый офицерами и операторами, охраняемый роботами директора Имперской Службы Безопасности, контролирующий жизни трёх беспомощных заложников — и чувствовал себя так, словно его ударили под дых. Не физически, нет. Хуже. Ударили по его уверенности, по его плану, по всему, на чём держалась его надежда.

Она не испугалась.

Эта женщина смотрела на свою внучку в руках боевого робота — и отдавала приказ продолжать бойню. Смотрела на сына и невестку — и приказывала не принимать капитуляций. Смотрела ему, Птолемею Граусу, первому министру Российской Империи, прямо в глаза — и не моргала.

Его козырь не сыграл.

Ярость затопила его — чистая и ослепляющая. Ярость человека, которого унизили публично, при подчинённых, перед всем командным центром. Эта тварь посмела бросить ему вызов, игнорировать его угрозы, несмотря на цену. Посмела смотреть на него так, словно он — ничто, пустое место, досадная помеха на её пути.

— Хорошо, — его голос стал тихим и от этого страшным. Голосом человека, который перешёл черту и больше не собирается возвращаться. — Ты сама этого хотела, Хромцова.

Он повернулся к фон Щецину.

— Барон. Прикажите одному из ваших роботов раздавить голову девочке.

Слова прозвучали — и командный центр содрогнулся.

Не физически — хотя Птолемею показалось, что даже стены вздрогнули от этого приказа. Содрогнулся тот невидимый барьер, который отделяет цивилизованного человека от чудовища. Содрогнулось что-то в душах людей, которые это услышали.

Кто-то из офицеров издал сдавленный звук полустон. Кто-то отвернулся, не в силах смотреть. Молодой капитан у дальней консоли — тот самый, что тянулся к кобуре — замер с рукой на рукояти пистолета, его лицо побелело.

Катя закричала.

Это был не просто крик — это был вопль. Первобытный, почти звериный вопль матери, у которой отнимают ребёнка. Она рванулась вперёд, к роботу, к своей дочери, забыв о собственной безопасности.