Книга Адмирал Империи – 60, страница 55 – Дмитрий Коровников

На тактической карте и вспомогательных экранах командного центра продолжалась бойня у орбитальных верфей. Корабли вице-адмирала Хромцовой методично добивали остатки его флота — те жалкие вымпелы, которые пока ещё не успели превратиться в облака раскалённых обломков, и с каждой секундой зелёных становилось всё меньше.

Птолемей чувствовал эти потери физически — как удары под рёбра, как ожоги на своей коже. Каждый погасший огонёк на тактической карте был его кораблём. Экипажем. Сотнями жизней, которые только что оборвались в огне и вакууме. Но сейчас важнее было другое.

Сейчас важнее было сломать эту женщину.

Он ждал ответа — секунду, другую, третью. Молчание затягивалось, становилось давящим, как предгрозовой воздух. Офицеры командного центра замерли у своих терминалов, не решаясь пошевелиться. Даже операторы, которые должны были следить за ходом сражения, оторвались от своих экранов и смотрели на эту сцену — на заложников, на роботов, на перекошенное ненавистью лицо первого министра.

Птолемей чувствовал кожей то особое напряжение в воздухе, которое предшествует бунту. Взгляды его офицеров. Не все — но многие. Взгляды, которые скользили от плачущей девочки к нему, первому министру, переходившие на экран, и в этих взглядах было что-то, чего он не хотел видеть.

Осуждение. Отвращение. И что еще опасней — готовность действовать.

Молодой капитан у дальней консоли медленно, словно во сне, потянулся к кобуре на поясе. Его сосед — капитан-лейтенант с орденской планкой за кампанию против «янки» — едва заметно кивнул в ответ. Они переглядывались. Молча, быстро, украдкой. И в этих взглядах читалась угроза.

Эти люди — его люди, офицеры командного центра планетарной обороны — были готовы вступиться за заложников. За чужих заложников. Против него, первого министра Российской Империи.

Нужно было срочно перехватывать инициативу. Немедленно. Пока ситуация не вышла из-под контроля.

— Отступись! — Птолемей развернулся к экрану, и его голос загремел на весь зал, отражаясь от стен и потолка. — Ты же мать и бабушка! Неужели ты готова ради минутной славы победителя пожертвовать своими близкими⁈

Он вложил в эти слова всё — гнев, презрение, праведное возмущение. Пусть офицеры слышат. Пусть понимают, кто здесь жертва, а кто палач. Пусть видят, что это не он, Птолемей Граус, угрожает ребёнку — это Хромцова своим упрямством обрекает собственную семью на смерть.

— Неужели ты думаешь, — он указал на экраны, где продолжалась бойня у верфей, — что у меня не поднимется рука, защищая своих космоморяков, которых ты в эту секунду истребляешь тысячами на орбите⁈

Голос его сорвался на крик — настоящий, почти истеричный. Птолемей не играл больше. Он действительно был в ярости — в той слепой, всепоглощающей ярости, которая охватывает человека, когда его план рушится на глазах.

— У меня не поднимется рука лишить жизни этих трёх людей⁈

Он развернулся, обводя взглядом заложников — Олега, который стоял на коленях со скованными за спиной руками, и его лицо было маской бессильной ненависти; Катю, которая прижималась к мужу и беззвучно плакала, её плечи вздрагивали от сдерживаемых рыданий; и маленькую Машеньку в металлических объятиях робота-охранника, чьи слёзы уже высохли на щеках, оставив белёсые дорожки.