Книга Адмирал Империи – 60, страница 31 – Дмитрий Коровников

— То что?

— То рискуем попасть по своим. — Боков сделал паузу, давая словам осесть. — По своим кораблям. По жилым модулям с гражданскими.

— Меня не интересуют жилые модули! — взорвался Птолемей. — Меня интересует уничтожение противника! Это ваша работа, генерал! Уничтожьте врага!

— Я не могу уничтожить врага, не уничтожив при этом всё живое на орбите, — ответил Боков. — Хромцова меня переиграла. Она знала, что мы не сможем стрелять, пока её корабли находятся среди наших.

— Тогда придумайте что-нибудь другое!

— Что, например?

Вопрос повис в воздухе, и Птолемей понял, что не может на него ответить. Потому что ответа не было. Потому что Хромцова действительно переиграла их всех — его, Бокова, весь штаб планетарной обороны. Переиграла с той безжалостной эффективностью, которая сделала её легендой имперского флота.

Он отвернулся от генерала, не желая больше видеть его лицо…

Время шло.

Минуты складывались в десятки, и каждая новая минута приносила новые потери. Список уничтоженных кораблей рос, как раковая опухоль, пожирая то, что ещё недавно было гордостью Тихоокеанского космофлота.

Почти семьдесят вымпелов — линейные корабли и крейсера. Это был резерв, запас, страховка на будущее. Корабли, которые через несколько дней, максиму — неделю могли бы вернуться в строй и усилить флот первого министра. Корабли, которые могли бы изменить баланс сил в затянувшейся гражданской войне.

А теперь — почти половина из них уже уничтожена или повреждена так, что восстановлению не подлежит.

Хромцова нанесла удар не по планете, не по бункеру командования, не по самому Птолемею — она ударила по будущему. По возможности сопротивляться в дальнейшем. По шансам когда-либо собрать достаточно сил, чтобы противостоять флоту императора Ивана.

И она побеждала.

Птолемей обвёл взглядом командный центр. Офицеры продолжали работать — принимали доклады, обновляли данные на картах, передавали приказы. Но в их движениях появилась какая-то механичность и безнадёжность. Они делали свою работу, потому что это было всё, что они могли делать, — но не потому, что верили в успех.

Генерал Боков стоял у тактического стола, скрестив руки на груди, и смотрел на карту с выражением человека, который уже смирился с поражением, но ещё не готов признать это вслух. Время от времени он косился на первого министра — быстро, украдкой — и в этих взглядах было то, что Птолемей не хотел видеть.

Разочарование и осуждение.

Они все его осуждали. Все — от генерала до последнего оператора. Осуждали за «Агамемнон», который так и не пришёл на помощь. Осуждали за отказ вести переговоры. Осуждали за то, что он сидел здесь, в безопасности, пока их товарищи гибли на орбите.

И они были правы. Птолемей знал это. Знал — и ничего не мог изменить. Потому что «Агамемнон» был его единственным шансом на спасение, и он не собирался жертвовать этим шансом ради людей, которые всё равно были обречены.

Это была логика выживания. Холодная, безжалостная, эгоистичная — но логика. Логика человека, который привык побеждать и не собирался умирать за идеалы.

— Господин первый министр.

Голос вырвал его из мрачных размышлений. Птолемей повернул голову и увидел Кучерявенко — своего секретаря, — который стоял рядом с креслом, почтительно наклонившись.