Книга Благовест, страница 172 – Алиса Клима

Но даже помня эти ощущения, она не смогла бы облачить их в словесную форму. Это было и состояние и явление, в которых атомы соединялись только по им известным путям и законам, не нуждаясь в определенности для человеческого ума.

Как глаз, видя источник свечения в лампе накаливания и созерцая свет в виде рассеянных по всему пространству фотонов, не может осмыслить и различить границы частиц, благодаря движению которых этот свет становится возможным и заметным, так тщетно облечь в вещественную, ясную разуму форму ощущения от соединения каждой и всех вместе частиц энергии людей.

Единственное, что Вера могла бы воплотить в слова, если бы это было необходимо, умещалось в одно емкое понятие нежности. Ею, как межклеточной жидкостью внутри живых существ, было наполнено все это сложное и непостижимое явление подлинной человеческой близости.

Не могла Вера вспомнить и как уже глубокой ночью Ларионова вызвал Кузьмич: Сахатыч добрался до лагпункта сообщить, что Вера не дошла до Марфушки и что ее поиски, где было возможно искать вдоль тропы, не принесли успеха.

Узнав о том, что Вера вернулась в лагпункт, Кузьмич отодвинул на макушку шапку и, как он считал, незаметно для хозяина улыбнулся в усы.

Сахатыч был измотан поисками и так встревожен и напуган, что (в отличие от Кузьмича, который и так знал каким-то своим глубинным народным умом, что иначе и быть не могло) сначала крепко матюкнулся, потом ударил шапкой о землю и затрясся от слез радости и успокоения, обнимая смущенного и виноватого Ларионова.

Тот никогда не видел Сахатыча в таком состоянии, но прекрасно его чувствовал по собственному опыту этой ночи.

Не осознала Вера в полной мере и того, что, уже простившись с Сахатычем, Ларионов вернулся в постель, потому что полубодрствовала-полуспала, понимая, что ночью произошло что-то непостижимое для ее перегруженной событиями и эмоциями системы, которая заработала в фоновом режиме следования течению. Она словно безмолвно и с расстояния наблюдала себя и всех остальных, включая Ларионова, в этом неведомом прежде и невозможном для ее былой выученной убежденности проявлении действительности.

Другим ей казался не только мир вокруг, но и она сама, и Ларионов, и даже лагпункт. Тектонические процессы пространства сдвинули один пласт в сторону и вытолкнули на поверхность совершенно новый.

Когда рано утром Ларионов вновь стал подниматься, чтобы идти на развод, Вера натянула до ушей одеяло и не могла посмотреть не то что ему в глаза, а даже в его сторону, сгорая от стыда и стеснения.

Она видела краем глаза, что он одевался: застегивал брюки, надевал рубаху и гимнастерку, гремел амуницией. Теперь Ларионов казался Вере особенно большим и каким-то могучим, как в первые дни их знакомства.

И она лежала в оцепенении, подобрав одеяло к носу и чувствуя себя как мать Вероника, которая на помывке прижимала банное полотенце, драпируя едва заметную грудь, и стояла так с запрокинутой головой, прислонившись к белой каменной печи в позе христианской мученицы первых веков, как живое воплощение беклемишевской статуи^[62].

Вера почти зажмурилась и была очень забавной в этом образе монахини, как свечка с наморщенным носом. Она услышала и почувствовала, как Ларионов сел на кровать возле нее и тихо посмеивался. От негодования она, как всегда, не выдержала и взглянула на него.