Книга Серена, страница 127 – Рон Рэш

Еще несколько секунд истаяли в тишине.

— Разве мы не этого хотим? – спросила Серена.

— Ты права, – после очередной паузы ответил Пембертон.

— Я спрашивала не о том, права я или нет, – тихо сказала Серена с оттенком грусти в голосе. – Мы ведь этого хотим?

— Да, – подтвердил Пембертон, радуясь, что темнота скрыла его лицо.

Он вышел из машины и сразу направился в дом, а Серена задержалась у крыльца, чтобы поговорить с Гэллоуэем. Пембертон плеснул себе щедрую порцию виски и уселся в мягкое кресло перед камином. Хотя до наступления холодов оставалось еще несколько месяцев, на подставке камина уже покоилось толстое полешко белого дуба, а вокруг были разложены смятые газеты и хворост. Голос Серены, объяснявшей однорукому, что от него требуется, долетал сюда сквозь стену; слова неразборчивы, но общий тон, по обыкновению, спокоен и уверен. Пембертон знал, что лицо жены хранит ту же невозмутимость, с какой она отправила бы Гэллоуэя в Уэйнсвилл, чтобы бросить конверт в почтовый ящик. Понял он и другое: Серена сумеет убедить Левенштейна и Кэлхуна вложить деньги в ее бразильское предприятие. Как и он сам, оба свято уверуют, что она способна на все.

Еще до того, как на склоне Бент-Ноб возвели первый барак для рабочих, а ниже выросли столовая, железнодорожные ветки и лавка, акр земли на окраине Коув-Крик у подножия горы Ноланд был отведен под кладбище. Словно воздавая должное легкости перехода от мира живых к миру мертвых, погост близ лагеря лесорубов не стали обносить забором и украшать воротами. Единственным ориентиром служили четыре деревянных столбика по углам. К тому времени, как они сгнили, на кладбищенском акре появилось столько свежих холмиков, что обозначать границы заново сочли излишним. Изредка тело погибшего рабочего увозили из долины, чтобы предать земле на семейном участке другого кладбища, но чаще хоронили прямо здесь. Древесина, ради которой приехали сюда эти люди, – та самая, что убила их, а теперь заключила в свои холодные объятия, – заодно служила им надгробиями. Деревянные кресты различались степенью отделки: от двух кое-как скрепленных палок до тонкой резьбы на досках из вишни или кедра с выжженными на них именами и датами. На могилах, а порой и на самих крестах скорбящие непременно оставляли какой-нибудь памятный знак. Некоторые из этих памяток несли в себе пропитанную фатализмом иронию: изогнутое топорище инструмента, которым покойный срубил дерево, в свою очередь скосившее его самого, или кайзеровская каска с железным шипом, которую носил работник, сраженный ударом молнии. Но большинство подобных украшений пытались смягчить унылость пейзажа: не просто полевые цветы или венок из остролиста, а нечто более долговечное – увязанные в пучки желтые перья, рождественские украшения, военные медали на цветных лентах. На самих могилах попадались осколки синих бутылок, шарики фольги от оберток жевательной резинки, крупицы розового кварца: их разбрасывали по рыхлой земле подобно семенам или выкладывали ими замысловатые узоры, порой несшие в себе явный смысл вроде имени усопшего, а порой напоминающие загадочный наскальный рисунок.

Именно на это кладбище во время послеобеденного отдыха устремили хмурые взгляды Росс и его товарищи. Весь день дождь лил не переставая, и люди промокли, вымазались грязью и замерзли, а низкое серое небо лишь добавляло угрюмости.