Книга Серена, страница 124 – Рон Рэш

— Будь я женат на такой женщине, как вы, миссис Пембертон, был бы сейчас богаче Джона Пирпонта Моргана, – сказал он и повернулся к Левенштейну и Кэлхуну: – Впервые слышу об этом бразильском предприятии, но уж если миссис Пембертон считает, что успех почти гарантирован, я в деле. Следуйте моему примеру, и не пожалеете.

— Завтра в Эшвилле мы все обсудим, – пообещал Кэлхун.

Левенштейн коротко поклонился в знак согласия.

— Прекрасно, – заключила Серена.

Оркестр заиграл «Любовное гнездышко», и несколько пар, держась за руки, вышли на танцевальную площадку. При виде стоящего в холле Уэбба Харрис внезапно помрачнел.

— Прошу меня извинить, – сказал он. – Пойду поговорю с тем парнем.

— Только без драки, Харрис, – предупредил Кэлхун.

Магнат кивнул, хотя не слишком уверенно, и вышел из зала.

Когда песня подошла к концу, на сцену поднялся Сесил и объявил, что время ужина уже почти наступило.

— Но сперва все мы посетим зал Чиппендейла, где вам будет представлен наш Ренуар, – поднял палец хозяин поместья. – У картины теперь новая рама, которая лучше передает игру красок.

Мистер и миссис Сесил провели гостей по мраморной лестнице в гостиную на втором этаже. По пути туда они проходили мимо портрета Корнелии в полный рост, и Серена вытянула шею, чтобы внимательнее рассмотреть полотно. Слегка качнув головой, она обернулась к Пембертону, который задержался рядом с женой, пока остальные шли мимо.

— Не могу понять, как она это выдержала.

— Что именно? – переспросил Пембертон.

— Столько часов неподвижности.

Двинувшись дальше по широкому коридору, супруги миновали сперва портрет Фредерика Олмстеда, а затем и раскрашенную вручную литографию от Карриера и Айвза. Бордовая ковровая дорожка заглушала шаги; вскоре коридор свернул влево, и в третьем зале от угла они присоединились к Сесилам и другим гостям, сгрудившимся вокруг полотна Ренуара.

— Просто великолепно! – восхитилась женщина в синем вечернем платье и жемчугах. – Темная рама куда лучше раскрывает цвета, особенно оттенки синего и желтого на шарфе.

Несколько гостей почтительно отступили в стороны, пропуская вперед тщедушного старичка, ковыляющего на негнущихся ногах. Сходство с механической игрушкой усиливал металлический обруч на седой голове, соединенный проводками с резиновым наушником. Выудив из кармана пиджака пенсне, старичок внимательно изучил картину. За спиной у Пембертонов кто-то шепнул, что это бывший куратор Национальной галереи искусств.

— Чистейший образец французского модерна, какой только можно увидеть в нашей стране, – громко объявил старичок и подался назад.

Серена потянулась к мужу и что-то ему сказала. Стоявший рядом Харрис не сдержал смешка.

— А вы, миссис Пембертон? – вздернул бровь Сесил. – Не поделитесь ли своим мнением о Ренуаре?

Отвечая ему, Серена не отводила взгляда от картины:

— Он представляется мне художником, который писал для публики, довольно посредственно разбиравшейся в живописи. Я нахожу его работы чересчур робкими и сентиментальными, подобно гравюре от Карриера и Айвза, которая висит у вас в коридоре.

Лицо Сесила порозовело. Он повернулся к бывшему куратору, как бы требуя отповеди, но слуховой аппарат старичка, очевидно, не смог уловить реплику Серены.

— Что ж, понятно, – сказал Сесил и сцепил перед собой пальцы рук. – Итак, настала пора ужинать, так что давайте спустимся.