Книга Измена. Сын от любовницы, страница 2 – Яра Славцева

Он застегнул колье на моей шее сам. Его пальцы коснулись кожи под затылком, и по спине прошла предательская дрожь. Тело всё ещё помнило его лучше, чем гордость. Это злило. Унижало. Лишало внутренней опоры. Максим поймал мой взгляд в зеркале.

— Нервничаешь?

— Нет.

— Врёшь.

— А ты слишком уверен, что понимаешь меня.

Он наклонился ближе. Настолько, что я почувствовала на шее его дыхание.

— Я и не должен тебя понимать, Настя. Достаточно того, что я тебя знаю.

Я закрыла глаза на секунду. Вот в этом и был весь он. Для него знать — значило владеть. Предугадывать. Распоряжаться. Расставлять по местам. Любить — никогда. Он выпрямился, поправил манжету и подал мне клатч.

— Пора.

Мы ехали молча. За окнами тянулся вечерний город — влажный, подсвеченный, чужой. Фары расплывались золотыми мазками по мокрому асфальту. На перекрёстках дрожали огни витрин, люди спешили по своим делам, кто-то смеялся, кто-то говорил по телефону, кто-то держал кого-то за руку так, будто мир ещё не успел научить их осторожности. Я смотрела в окно и думала о том, как странно может выглядеть несчастье со стороны. Если бы сейчас кто-нибудь увидел нас в машине, он бы подумал: красивая пара. Успешный мужчина. Эффектная женщина. Тихий дорогой салон. Уверенность. Статус. Спокойствие.

Никто бы не увидел, что рядом со мной сидит человек, рядом с которым я уже давно перестала понимать, жива ли я внутри или просто хорошо держусь. Максим вёл машину так, как делал всё остальное, — точно, собранно, без лишнего. Он не любил музыку в дороге. Не любил болтовню. Не любил эмоциональные разговоры перед выходом к людям. Подготовка к любому мероприятию в его понимании должна была быть чистой, как операционная. Он коротко взглянул на меня.

— Когда войдём, мать наверняка соберёт вокруг себя половину зала. Не отходи далеко.

— Чтобы картинка не портилась?

Он ничего не ответил. Значит, в точку.

— Сегодня не время для твоих колкостей, — сказал он через несколько секунд.

— А когда у нас бывает время для меня?

Он слегка повернул голову, посмотрел прямо. Без раздражения. Хуже. С холодной усталостью человека, который считает чужую чувствительность помехой.

— Настя, не начинай.

Три слова, которые могли бы стать гербом нашего брака. Не начинай. Не спрашивай. Не чувствуй. Я отвернулась к окну. Спорить не хотелось. Да и смысл? Все наши разговоры заканчивались одинаково: я выходила из них ещё более опустошённой, а он — ещё более правым в собственной системе координат.

Машина свернула к загородному клубу, арка въезда была украшена живыми цветами и мягкой золотистой подсветкой. На парковке уже стояли машины гостей — длинные, дорогие, молчаливые. У входа швейцар распахнул дверь, и холодный воздух сразу обнял плечи. Максим вышел первым, обошёл машину, подал руку. Со стороны это наверняка выглядело красиво. Как забота. Как привязанность. Как брак, в котором женщину берегут. Я вложила пальцы в его ладонь и снова подумала, что самыми убедительными оказываются не те мужчины, которые лгут словами, а те, кто умеет сделать ложь похожей на жест.

Юбилей Людмилы Прохоровны Громовой проходил в зале, который напоминал не ресторан, а нарядно оформленную театральную сцену. Высокие потолки. Хрустальные люстры. Огромные композиции из белых пионов, роз и ветвей эвкалипта в напольных вазах. По периметру — тёплый янтарный свет, на столах — низкие свечи в стекле, тонкий фарфор, серебряные приборы, карточки с именами гостей, каллиграфия на кремовом картоне. В глубине зала — струнный квартет. Музыка лилась мягко, почти незаметно, как дорогое воспитание. Здесь всё кричало не о празднике. О положении. О том, что у Людмилы Прохоровны не день рождения, а очередное подтверждение её веса в этом мире.