Книга Измена. Сын от любовницы, страница 56 – Яра Славцева

Я взял телефон. Набрал её. Ответила не сразу.

— Да.

— Я читал текст.

— И?

— Он честный.

Пауза.

— Это комплимент?

— Нет. Это констатация.

Она молчала. Я прислонился плечом к окну.

— Ты всё равно его выпустишь?

— Да.

— Даже если после этого мать пойдёт жёстче?

— Пусть.

Я прикрыл глаза. Конечно. Именно так и скажет теперь новая Настя. Не прежняя, которая взвесила бы сто рисков, лишь бы не усиливать конфликт. Эта — уже нет.

— Я не буду мешать, — сказал я.

Тишина на том конце стала другой. Не мягче. Но внимательнее.

— Почему?

Вопрос был опасным. Слишком прямым. Но я устал лгать хотя бы там, где это уже бессмысленно.

— Потому что ты имеешь на это право.

Она долго молчала. Так долго, что я уже подумал: сбросила. Потом тихо спросила:

— И только поэтому?

Я сглотнул. Честность иногда бывает похожа на прыжок с высоты — ты уже летишь, но тело ещё не верит, что назад нельзя.

— Нет, — сказал я. — Ещё потому, что впервые не хочу отнимать у тебя голос.

В трубке стало очень тихо. Я почти слышал её дыхание. А потом она сказала:

— Поздно, Максим. Но… спасибо, что хотя бы это ты понял.

И закончила вызов. Я опустил телефон. Слова не принесли облегчения. Но дали странное, болезненное ощущение: возможно, в первый раз за все годы я сделал хоть что-то не из права, а из признания её свободы. Пусть поздно. Пусть ничтожно мало. Но сделал. И, проклятье, это ощущалось почти как потеря части собственной кожи.

Анастасия

Заявление вышло утром. Три издания опубликовали его почти одновременно. Короткий текст. Спокойный, точный, без истерики. Именно поэтому он сработал сильнее любой драмы. «Я не знала о существовании ребёнка моего мужа до вечера юбилея его матери…» Этой одной фразы хватило, чтобы вся светская «гармония» ссыпалась в пыль. Потому что теперь история выглядела так, как и должна была выглядеть с самого начала: не сложный семейный компромисс, а публичное унижение жены, которой не дали права даже на предварительную правду. Телефон разрывался. Журналисты. Незнакомые номера. Подруги Людмилы Прохоровны. Бывшие общие знакомые, которые вдруг решили «поддержать». Женщины, с которыми я годами сидела за одними столами и которые сейчас, вероятно, уже примеряли на себя мою историю, проверяя, достаточно ли безопасно сочувствовать мне открыто. Я ничего не отвечала. Кроме одного вызова. Людмила Прохоровна.

Смотрела на экран несколько секунд. Потом всё же взяла.

— Да.

— Ты сошла с ума, — произнесла она без приветствия. Голос звенел от сдерживаемой ярости. — Ты решила уничтожить себя публично?

Я подошла к окну. Снег шёл мягко, почти красиво.

— Нет. Только перестала участвовать в вашей версии.

— Моя версия держала тебя на плаву все эти годы.

Я тихо рассмеялась.

— На плаву? Вы держали меня под водой, Людмила Прохоровна.

На том конце пауза. Видимо, такого образа она не ожидала. Потом снова металл:

— Ты неблагодарна. Всё, что у тебя было, ты получила через нашу семью.

Вот оно. Суть. Всегда одна и та же. Я должна быть благодарна не за любовь, а за допуск в систему.

— Тогда считайте, что я возвращаю входной билет, — сказала я спокойно.

— Ты думаешь, общество встанет на твою сторону? Ошибаешься. Очень скоро тебе припомнят всё — твои годы молчания, твой образ жизни, твою зависимость от фамилии Громовых. Женщины вроде тебя не выигрывают такие войны, Анастасия. Они красиво горят и остаются ни с чем.

Я слушала и вдруг совершенно отчётливо поняла: она меня боится. Не слёз. Не скандала. Голоса. Потому что молчащей женщиной управлять легко. Женщина, которая заговорила фактами, — уже угроза.

— Значит, посмотрим, — ответила я.

— Ты совершаешь страшную ошибку.

— Я уже совершила её, когда пыталась заслужить ваше одобрение.

И сбросила вызов. Руки были ледяными. Но внутри разливалась почти пугающая ясность. Я не дрогнула. Не оправдывалась. Не просила. Не смягчала. Возможно, именно в эту секунду я окончательно вышла не только из их дома. Из их системы.