Книга Дочь драконов для змеиного князя, страница 95 – Екатерина Антонова, Бетти Алая

— Влад, сын Влада Второго. Беглый заложник. До меня дошел шепот из Эдирне. О смерти. Об огне. О твоих крыльях, — Хуньяди делает паузу. — Я не суеверен. Я верю в силу. И в гнев, который можно направить, как воду на мельничное колесо.

Хуньяди останавливается прямо перед принцем. Влад чувствует исходящую от него энергию, железную волю.

— Твой отец ползает перед султаном, вымаливая свой трон. Трон, который должен быть твоим. Он гниёт, как червивое яблоко. Я могу дать тебе армию. Позволить отомстить. И сам трон…, но только после того, как он будет выструган из костей османов и предателей бояр.

Король снова замолкает, его взгляд становится ещё острее.

— Ты будешь моим оружием. Будешь бить туда, куда я укажу. Взамен получишь славу, добычу и шанс стать не просто господарем, а легендой. Но сначала абсолютное повиновение. Ты — клинок. Я — рука. Понял меня, Влад Валах?

Влад встречает его взгляд. Он ищет в нём насмешку, жалость, ложь. Однако видит только холодный, беспощадный расчёт. И в этом расчёте есть странная честность. Это не предложение друга. Это предложение палача палачу.

В его груди… в той самой ледяной пустоте, что зовётся душой, что-то щёлкает. Месть. Власть. Война.

Всё, что осталось от его человечности, кричит от ужаса. Но дракон внутри, что живет в ледяном соборе его души, тихо шевелит крыльями. И впервые за долгие недели Влад чувствует не пустоту, а наполненность. У него есть цель.

Принц не произносит клятв. Не кланяется. Он просто медленно, с ледяным достоинством, которое не покидало его даже в самые тёмные дни в Эдирне кивает.

Хуньяди смотрит на юного принца. И ухмыляется. Без радости. С тяжёлым удовлетворением.

— Хорошо, — говорит он. — Дрэгош, отведи его. Накорми. Завтра начинается война.

И Влад понимает, что ритуал завершён. В пустом сосуде дороги зародилась новая суть.

Не принц. Не беглец.

Клинок.

И первый удар уже занесён над грешной головой его отца.

Настоящее время…

Воздух на крыше ледяной и чистый, будто вымытый нашим молчанием. Последнее слово о Хуньяди висит между нами и медленно растворяется, оставляя тяжелый осадок, как гарь после пожара. Я жду его реакции. Нового витка ярости, ледяного презрения, чего угодно.

Горан стоит неподвижно, его лицо не выражает ничего. Но по едва заметному подрагиванию мышцы на его скуле я вижу: попадаю в цель. Каждое слово находит свою мишень.

— Значит… этот старик… — наконец скрипит он, и его голос звучит беззлобно, с каким-то усталым пониманием. — Он тебя спас? Вытащил? И помог добраться до Хуньяди? Получается, он… дал тебе всё?

— Он дал мне путь, — холодно поправляю, не отрывая от него взгляда. — Всё остальное я взял сам. Вернее, отнял. — Делаю шаг вперёд и наполняю голос тем самым морозом, что всегда живёт у меня в груди. — Как и ты, наверное, отнимал. Но теперь мой вопрос, брат…

Смотрю прямо в его глаза, в зеркала нашей проклятой крови и задаю вопрос, мучивший меня с той самой секунды, как я увидел Горана в аэропорту.

— Как ты оказался тут? После всего… — обвожу рукой, указывая на спящий под снегом Бухарест. — Как ты стал… таким? Гораном? Тенью…

В его глазах мелькает вспышка старой боли, мгновенная ярость, но ответа я не слышу. Мой острый, отточенный веками слух улавливает другой звук: приглушённый скрип шин по утрамбованному снегу, рычание двигателей, стихающее прямо под нами.