Книга Серый кардинал империи: Путь в чины, страница 150 – Dimash Suleimen

— Да помилуй, Алеша! — Николай Павлович обреченно махнул рукой. — Кто ж суровее государя с лихоимцами боролся? Он их и вешал, и на каторгу ссылал, а извести под корень не сумел. Неужто ты, школяр, их напугать думаешь?

Алексей не стал пускаться в долгие объяснения — в этих делах уездной политики крылось немало таких тайн, о коих вслух говорить не следовало, тем паче в канун праздника. Он лишь промолвил с глубоким участием: — Батюшка, коли уж суждено вам над ними начальником стать, так надобно их волю уздами сдерживать, чтобы делали больше, а вредили меньше. В этом-то и кроется истинная мудрость: «с волками быть, да волком не стать» — уметь в грязи ходить, а самому чистым оставаться.

«Век живи — век учись, — подумал Алексей. — Толкуют чиновники про это „обмирщение“, дескать, мешай свет господень с грязью земною, а ведь свет и грязь, хоть и сошлись вместе, вовек единым целым не станут. Свет всегда светом останется, даже коли в преисподнюю опустится. За этой премудростью и впрямь надо к монастырским старцам идти, они растолкуют».

До Николай Павловича слова сына дошли мигом. На душе у него просветлело, и он бодро воскликнул: — И то правда! Пока я при делах бумажных в управе состоял, скольким людям помочь сумел! А уйду со службы — так и вовсе руки свяжут, пальцем шевельнуть на благо ближнего не смогу.

Алексей с Николаем, безмерно радуясь, что уберегли старика от опрометчивого шага, дружно закивали головой: — Вот именно, батюшка! Всякому ведомству такие честные люди, как вы, позарез нужны.

Николай Павлович довольно погладил окладистую бороду и хмыкнул: — Ну, это само собой… Да только тут же смутился и почесал затылок: — А ну как мне теперь с надзирателем знаться? У меня ведь от одного его вида желчь закипает.

— С подлецами, сударь, строгость держать не мудрено, — тихо отозвался Алексей. — Мудрено зла на них в сердце не держать. С благородным человеком повздорить не грех, а вот подлеца презирать — себе дороже. Вся наука в обращении с людьми к тому и сводится, чтобы с этой братией ладить уметь.

— И в чем же сия наука заключается? — со всей серьезностью спросил отец.

— В улыбке, батюшка. Только и всего, — едва слышно ответил юноша.

Утешив родителя и сбросив этот камень с его души, вся троица принялась внимательно осматривать старое подворье. Картина, надо сказать, предстала печальная: двор по колено зарос бурьяном да сухой травой, в заброшенных покоях вовсю хозяйничали пауки, из мебели не осталось и ломаного стула, а на дверных косяках пыль лежала чуть не в два вершка толщиной — точно здесь целое столетие живая душа не появлялась.

Увидев, в какое запустение пришло его родовое гнездо, Николай Павлович не выдержал. Глаза его покраснели, ноги подкосились, и он повалился на колени прямо в вековую пыль. Слезы градом покатились из его глаз, оставляя темные дорожки на грязном полу. Сперва он лишь тихо и горько всхлипывал, но вскоре тоска захлестнула его, и старик зарыдал в голос, сотрясаясь всем телом: — Батюшка мой, матушка любезная!.. Сын ваш непутевый, негодный… до чего дом наш довел, до какого разорения… Истинный грешник перед вами!..

В этом плаче было столько непритворной, искупительной боли, что у молодых людей сжались сердца.

Заметив, что отец от надрывного крика зашелся тяжелым кашлем, Алексей с Николаем поспешили к нему, бережно подхватили под руки и вывели на свежий воздух, усадив на уцелевшее крыльцо. Алексей принялся ласково его успокаивать: — Ну полно вам, батюшка, не убивайтесь так. Вы ведь усадьбу эту заложили не корысти ради, а чтобы матушке лекарство справить — то была нужда крайняя, Господь свидетель. Ныне же дом наш снова к нам воротился. Вот приберем здесь всё, вычистим — покойные дедушка с бабушкой на небесах только порадуются.