Книга Блуждание во снах, страница 90 – Лана Ланитова

Последний урок в этот злополучный день я проводил в первом, выпускном классе. Как обычно я начал с переклички. И обнаружил, что на уроке отсутствует ученица Морозова Елена и Гурвич Юлия. Я справился об их здоровье. На что мне ответили, что они здоровы, но находятся сейчас на индивидуальных занятиях у Дарьи Наумовны.

— Отчего они не посетили мою лекцию? – устало спросил я. Хотя, в тот день меня уже мало что удивляло.

Классная дама сбивчиво и пространно объяснила мне, что, дескать, училище рассчитано на ограниченное количество мест в дортуарах. Но каждый год девочек поступает чуть более, чем могут принять стены этого славного заведения. Но Дарье Наумовне очень жаль сироток и потому она, как правило, разрешает десятку пансионерок проживать в покоях собственного имения. Как правило, это – взрослые девицы, шестнадцати, восемнадцати лет. Трое из них поступили в училище в довольно зрелых летах, и к младшеньким их было определять уж очень поздно.

— Дарья Наумовна – сущий ангел, сущий ангел, – тараторила классная дама, косясь в сторону черным выпуклым глазом, – подумайте только: она сама, не щадя себя, не жалея сил и времени, занимается с отстающими девицами, дабы подогнать их по многим предметам. Дабы они, наравне со всеми, смогли держать выпускные экзамены и получить надлежащие аттестаты. Поймите, в нашем заведении не принято создавать классы из слабых учеников. Такую практику отменила директриса. Наши ученицы всегда и всюду должны быть лучшими. Таким образом, на личном попечении ее племянницы на сегодня находятся десять учениц.

— Так они появляются здесь, на занятиях?

— Да-с появляются. Но не часто. В основном, на уроках пения и рисования.

Я сам не помню, как прошел этот злополучный день: разговор с Черновым так и не выходил у меня из головы. Забыв отужинать, я скорее поспешил в свою комнату и засел за собственные лекции. Я читал записки инспектора, кои он, к слову сказать, написал мне красными, словно кровь чернилами, но буквы прыгали и мрели у меня перед глазами. Чем более я пытался вникнуть в смысл его замечаний, тем более этот самый смысл ускользал от меня. Я начинал читать их заново, и все, что написал Чернов, казалось полнейшей нелепицей, пустым набором слов. Иногда мне чудилось, что я постиг суть написанного, ухватился за главную мысль. Я делал карандашом пометки, переворачивал листок с красными, размашистыми буквами, откладывал его в сторону с чувством удовлетворения. Я даже ликовал от собственной сообразительности. Спустя время рука вновь тянулась за этим же листком бумаги, и тут, к своему ужасу, я обнаруживал на нем совсем иные слова, буквы, и предложения, искажающие всё предыдущее, и более того повествующие совсем иные, диаметрально иные мысли. В них появлялись целые абзацы, словно бы списанные из учебника философии, но они перемежались колонками формул из алгебры. Здесь же шли пространные рассуждения о сотворении мира, отрывки из Святого писания, в центр которых, ни с того ни с сего вклинивался рецепт гоголь-моголя из Поваренной книги. Пропадали и заметки, сделанные моей рукой. В моей голове была такая сумятица, что у меня начался жар. Вся ночь прошла в полуобморочном состоянии. Также сумбурно протекал и день.

Через два дня, перед обедом, когда я еле волочил от усталости ноги, прямо на широкой мраморной лестнице, я встретил местную Сильфиду. Почти не касаясь стопами мраморного пола – как ей это удавалось, уму непостижимо – она плыла навстречу мне и мило улыбалась.