Книга Глаша 2, страница 59 – Лана Ланитова

— А если я откажусь от своих притязаний, напишу отказ?

— Хорошо, вы напишете, а Татьяна Тарасовна как?

— Вот же. С ней не все так просто. Но я как-нибудь улажу и этот вопрос. Мне главное увезти Глафиру в деревню и спрятать ее там. Вы должны мне помочь. Я дам вам приличные деньги.

— Во-первых, Александр Петрович, при всем уважении к вам, вы нарушаете закон, предлагая мне, государственному лицу, взятку.

Горелов покраснел:

— Простите, я же сразу сказал, что этот разговор останется между нами. Дело чести. Я откровенен с вами, и вы, как человек благородный, мужчина, должны меня понимать: я безумно люблю эту женщину, но между нами стоит моя супруга.

— Заметьте, законная супруга! – Студнев отодвинул стул, встал из-за стола и нервно заходил по кабинету. – И потом вы забываете о том, что факт кражи остается без изменений. Ну, хорошо, я договорюсь с вами, а разве вы можете дать мне гарантии, что ваша супруга не уличит меня позднее в должностном преступлении? Насколько я знаю, у нее полно связей в высшем свете. Вы даете отчет в том, насколько это будет для меня большим риском? Я рискую карьерой и своим честным именем.

— Назовите, пожалуйста, сумму, ради которой вы готовы были бы рискнуть, – настаивал обескураженный Александр Петрович. – Может, вы поспособствуете ее тайному побегу? И тогда Татьяна Тарасовна ничего не узнает. У нее не будет оснований, обвинять хоть в чем-то вас.

— Хорошо, сударь. Я подумаю до завтрашнего вечера и дам вам знать. В противном случае, я все-таки готов провести в вашем доме дознание и опросить всех свидетелей. Может, вы сами кого-то подозреваете?

— Я грешен, Иван Иванович. Но более всего мне бы хотелось, чтобы в этой краже была повинна сама Татьяна Тарасовна.

— Ах, шельмец! – следователь рассмеялся. – Ну, хорошо. Я обещаю, подумать. До свидания, Александр Петрович.

* * *

До «свадьбы» Глафиры с коблой Манькой оставалось два дня. Манька охаживала свою невесту, неуклюже ласкалась и одаривала ее местными дешевыми побрякушками – чьим-то снятым или краденым перстнем из серебра, на внутренней стороне которого шла сакраментальная надпись: «люби меня, как я тебя», янтарными бусами и атласными ленточками. Она даже угощала ее, переданными с неволи конфетками, леденцами Ландрин.

Глаша смотрела на сальные пряди волос, обрамляющие вечно лоснящееся от жира и пота лицо будущего «мужа», и раздумывала о том, как ловчее, расстаться с жизнью. Чтобы зарезаться, нужен был нож. Но единственный в камере нож, а вернее самодельная заточка, хранилась у Маньки под подушкой.

«Может, разбежаться и удариться головой об стену? – думала Глаша. – А если я не смогу убиться насмерть? Может, повеситься?»

Соседка по кровати, худосочная Милка, зарубившая своего мужа, бывшего при жизни горьким пьяницей и драчуном, будто угадав ее мысли, прошептала:

— Ты девка, лучше смирись. Тех, кто Маньке перечил, давно в мертвецкую унесли. Только она перед этим их изнасилилила дюже страшно, – Милка перешла на шепот: – На кол сажала.

— Какой кол? – в страхе отшатнулась Глафира.

— Есть у нее метла с острым концом. Она сама ее обстругала, – Милка перекрестилась. – Троих уже так порешила. А охране хоть бы что. Они даже дознаваться не стали, отчего те бабоньки померли. Из камеры ни звука. А Манька им в рот тряпья натолкает и того… на кол… Страсти такие! Она же всю жизнь по каторгам и острогам пробавляется. Человек тридцать загубила. Так что, лучше смирись. Глядишь, живой выйдешь. Авось, когда-нибудь.