Книга Глаша 2, страница 56 – Лана Ланитова

— Рылова Глафира Сергеевна тут проживает?

— Да… – почти хором отвечали перепуганные насмерть подруги.

— Собирайтесь в участок. Вы арестованы.

— За что?! Что же это делается? – запричитала Татьяна.

— Собирайтесь девушка, не вынуждайте нас применять силу. Вас обвиняют в краже.

* * *

Лишь только в полицейском участке Глафире сообщили о том, что чиновник по особым поручениям при губернском архиве Горелов Александр Петрович и его супруга графиня Горелова Татьяна Тарасовна обвиняют Рылову Глафиру Сергеевну в краже фамильных драгоценностей на N-ю сумму прописью, в скобках – тысяч рублей.

Когда Глаша услышала сумму кражи, то чуть не свалилась в глубокий обморок.

— Чем быстрее вы вернете все назад, тем быстрее вас отправят в суд, Глафира Сергеевна, – втолковывал судебный следователь, убитой горем Глафире.

— Но я ничего не крала! – горячо возражала Глаша, глядя на следователя глазами, полными слез.

— Голубушка, я бы вам охотно поверил, но все улики, как раз, говорят об обратном. У вас в комнате, под матрасом, найдена шпилька из шкатулки.

— Но я не крала, честное слово, – не унималась Глаша. – Я совершенно не понимаю, как эта шпилька могла попасть в ту комнату, где я жила. Очевидно, мне ее подбросили. Я ведь там отсутствовала уже больше месяца.

— И все равно, я настоятельно прошу вас, Глафира Сергеевна, быть благоразумнее и во всем признаться.

— Да, как же мне признаваться в том, чего я не делала?

Глафиру взяли под стражу и отправили в тюремную камеру. Как только с отвратительным лязганьем за ней закрылась железная дверь большого полуподвального помещения, Глаша почувствовала невыносимую вонь и духоту. Едва глаза освоились в полумраке, Глаша увидела, что ее поместили в камеру, в которой находилось около пятнадцати женщин разных возрастов. Где-то в углу хныкал грудной ребенок, несколько женщин, закутавшись в грязные лохмотья, спали на жестких, плохо обструганных кроватях, напоминающих деревенские полати. Двое из них резались, словно мужики в карты, одна молодая женщина, на вид крестьянка, стирала в корыте белье. Всюду пахло сажей, папиросным дымом, грязными телами, мочой и протухшей едой. Глашу замутило.

— Ну, что встала, как истукан? Проходи в хату.

— Здравствуйте, – тихо ответила Глафира.

— И тебе не хворать, – отвечала ей невидимая собеседница, лежащая за холстинковой тряпицей в углу.

Глаша мялась на пороге.

— Ха, бабоньки, смотрите какую к нам кралю в камеру кинули! Иди сюда, лапуля.

Говорившая вышла из-за шторки. Это была высокая и полная женщина, лет сорока, одетая как мужчина – в штаны, сапоги и рубаху навыпуск.

— И за что ты сюда угодила?

— Ни за что, – со слезами в голосе ответила Глафира. – Оговорили меня.

— Ох, не мельтеши. Я вранье-то за версту чую. Здесь все такие невинные сидят. Чисто мадонны. А, Милка? – баба развязано засмеялась и толкнула локтем свою товарку, худую, бледнолицую женщину с огромными синяками под каждым глазом. – Милка, вон, тоже не виноватая. Ейный мужик сам себе топором башку-то оттяпал, – грузная мужичка, тряся сальными патлами, смачно затянулась папиросой. – Так что, ты тут, голуба, как на исповеди у попов, говори как на духу: мол, черт попутал, своровала я, тетя Маня.

Глафира поняла, что разбитную бабу, одетую по-мужицки, звали Маней.