Книга Хозяйка Красного кладбища, страница 185 – Дарья Гущина

— Кто ж от Рдянкиного чая-то откажется, – дядя Див подмигнул. – Это так же невозможно, как отказаться от твоих пирогов.

Пока он шуршал сумкой и утепляющими наговорами, я села на ступеньку и взяла чашку с дымящимся чаем. Мама обняла меня за плечи, Дарик прижался с другого бока, Блёднар знакомо улыбнулся в усы, Ярь нежно засвиристел, Красное засияло пуще прежнего.

Все живы, с облегчением повторила я. Она никому не навредила. И больше уже никому не навредит – ни своими руками, ни чужими, ни порчами, ни доносами.

Пожалуй, ради этого стоило рискнуть.

И ради новой себя – тоже.

Как и предрекал Сажен, шторма накрыли острова через три дня, но мы успели за это время сделать всё необходимое и седмицу просто спали. Установили дежурства и уподобились нашим покойникам. Блёднар и мама попеременно занимали подвальный отходной стол, а я спала, где засыпала – и в гостиной, и даже в библиотеке на ковре. И с каждым разом всё лучше. Красное следило за своими смотрителями, и мои сны наполняла лишь тёплая и расслабляющая пустота.

А когда шторма закончились и открылись «мосты», мама собралась домой. Наготовила нам на несколько дней вперёд, долго обнимала то меня, то Яря, то Блёднара, то Дарика, и в конце концов расплакалась и пообещала всегда возвращаться – и если что-то срочное, и просто так. И конечно, семейное гнездо в Нижгороде и её чайная всегда для нас открыты. И как только я разберусь с защитой против снегов и гололёда, она отправит ко мне обоих детей. Пусть отдохнут от города и ощутят себя смотрителями. Вдруг понравится.

Блёднар, смущаясь, изъявил желание обучать обоих. А я потом, проводив маму, без стеснения изъявила желание учиться у него. У меня же среднее смотрительство толком неосвоенное, не говоря уж о старшем. Блёднар улыбнулся в усы и в тот же вечер засел в библиотеке – за учебные планы. А я засела за письма. Во-первых, я больше не позволю Управе зажимать довольствие моим смотрителям. А во-вторых, оставались порчи. Да и вообще хорошо бы всё кладбище обследовать.

На следующее же утро на Красное явилась мрачноватая пятёрка смотрителей храма Небытия – трое мужчин, две женщины, все в тёмно-коричневых одеждах. Немало удивились, когда сначала я пригласила их в беседку, напоила чаем и рассказала, что у нас случилось. Понятно, что они всё знали, но после чая и спокойного разговора работали на кладбище с явным удовольствием. Их и правда боятся. И им было очень приятно, что хотя бы здесь от них не шарахаются.

А через два дня, когда я спозаранку собиралась на стену – ставить противосугробное и противогололёдное, – Черем впихнул в прихожую Мстишку. Гордая, сильная и смелая, она жутко боялась прослушиваний в городском театре. Одно дело петь за уборкой или для покойников, а совсем другое – чтобы получить место ученика и для живых людей. Я усадила обоих на кухне, налила успокоительный чай, сообщила Блёднару, что ухожу, и переоделась в своё лучшее тёплое платье. Ищейцы мои вещи так и не вернули, но мама не дремала – она, по-моему, заказала мне новые платья и нарядный зимний плащ в тот же день, когда Сажен изъял порченое.

Вдвоём с Черемом мы успешно затащили перепуганную Мстишку на «мост» до города, открытый Блёднаром, и в театр, а затем и в комнату предварительных прослушиваний пропихнули. Сначала, объяснил Черем, предварительные, а потом, если пройдёт, – уже на сцену, на второй этап проверочных прослушиваний.