Книга Развелась, открыла, отравила (почти), страница 8 – Зоя Берг

— Еще какой! — не сдается Сорокина. — Твои эклеры у меня самые популярные…

Зинаида Петровна смотрит на нее. И ее лицо — совсем чуть-чуть — меняется.

— Ты их печешь, — шепчет.

— Двадцать три года, — говорит Сорокина. — Возьмешь парочку?

Мы идем по улице — я, Зинаида Петровна с коробкой и Маша, которая молчит уже целых две минуты, что для нее является личным рекордом.

— Зинаида Петровна, — говорю наконец. — Из-за чего вы поссорились с Сорокиной двадцать три года назад?

Опускает глаза, качает головой, потом поднимает взгляд на меня.

— Из-за рецепта заварного крема, — говорит она.

— Серьезно?

— Верочка, — на лице появляется улыбка. — Она не признавала, что мой рецепт лучше. Но вот теперь...., - глаза Зинаиды Петровны блестят.

Маша открывает рот.

— Нет, — говорю я.

Она закрывает.

Нормальный город.

Совершенно нормальный.

— Верочка, — говорит Зинаида Петровна, пока мы идем обратно от Сорокиной, — надо поговорить с Виктором Семеновичем.

— Он скажет, что не виноват.

— Все так говорят, — соглашается она. — Но одни говорят и краснеют. Другие говорят и смотрят в глаза. Мне важно посмотреть.

Маша уже строчит что-то в телефоне.

— Маша, — говорю.

— Это личное, — говорит она, не поднимая глаз.

Виктор Семенович Лосев живет в пяти минутах ходьбы — маленький дом с большим палисадником, в котором что-то всегда цветет. Забор увешан табличками: «Стоп пестицидам», «Пчелы — наши друзья», «Нет точечной застройке», «Органика — это выбор», и почему-то «С днем рождения, Семеныч» — последняя, судя по виду, висит лет пять.

Заходим в калитку.

Лось появляется из глубины палисадника — в майке с надписью «Зеленый Сосновец», старых шортах и резиновых сапогах. Июнь, жара, огород. В руках лопата. Видит нас троих. Видит телефон в руках Маши.

— Снимать не разрешаю.

— Я просто держу, — говорит Маша.

— Держи в кармане.

Маша убирает. Но выражение лица у нее такое, что я подозреваю — она переключилась на какой-то другой режим съемки, о котором я не знаю и знать не хочу.

— Значит, расследуете, — говорит Лось. И в голосе нет вопроса, есть констатация.

— Виктор Семенович, — говорю, — вы были на банкете у мэра.

— Был.

— Вас не приглашали.

Таращится. Я жду.

— Не приглашали, — соглашается он наконец.

— И тем не менее пришли.

— Я по делу пришел, — он смотрит на меня без смущения, как человек, убежденный в своей правоте настолько, что смущаться ему попросту незачем. — Шеф-повару петицию нес. Про муку. Их поставщик — крупный производитель, а там пестициды, ГМО, все что хочешь. Я уже два года пытаюсь достучаться.

— В служебный вход зашли?

— В служебный. Нина-посудомойка, открыла. Я хотел оставить петицию на столе, но потом решил пойти в зал — отдать лично.

— Все? — говорю.

— Все.

Зинаида Петровна молчит секунду. Потом — тем самым голосом:

— Виктор Семенович. А вы торт ели?

— Нет!

— А почему?

— Потому что там ваниль! Я понюхал! И понял. А я ваниль — принципиально! Вы знаете, что белки не выносят запах ванили? Что они вынуждены…

— Ваниль, значит, — Зинаида Петровна щурится.

— Неужели вы…, - почти шепотом. — Вы это зря! — взвивается. — Я к нему не притрагивался! Как вы могли подумать? Люди — тоже животные... ну в каком-то смысле… а я бы не мог отравить животное! Зинаида Петровна, вы меня всю жизнь знаете. Я что — похож на человека, который подсыпает яд в торт?