Книга Развелась, открыла, отравила (почти), страница 7 – Зоя Берг

— Ты пришла спросить, не я ли это, — говорит она.

— Пришла поговорить, — смягчаю.

— Верочка. Мне семьдесят два года. Я умею читать между строк.

— Хорошо, — говорю. — Не вы ли это?

— Нет, — говорит Сорокина.

— На банкете вы сказали, что не ели торт.

Она смотрит в свою чашку. Потом за окно. Потом — на меня.

— Сказала, — говорит.

— Это правда?

Молчит. Вздыхает. Опять молчит. Я жду.

— Не совсем, — говорит она наконец.

Зинаида Петровна щурится.

— Ела, — говорит Сорокина — ровно, без интонаций, как человек, которому неприятно, но который решил говорить. — Официант разносил по гостям. Я взяла кусочек. Маленький, — пожимает плечами. — Профессиональный рефлекс. Кондитер не может не попробовать чужое тесто.

— И как? — спрашиваю.

Она смотрит на меня. И я вижу в ее взгляде борьбу между гордостью и честностью, и… честность с небольшим преимуществом побеждает.

— Хороший торт, — говорит она. — Крем правильный. Меренга, правда, чуть пережжена, но это мелочь.

— Спасибо, — говорю осторожно.

— Мне тоже плохо было, — вздыхает она. — К утру прошло. Я крепкая.

— Зачем же вы сказали, что не ели? — вздыхаю в ответ.

— Подумала: раз я — не отравительница — нечего и признаваться, что ела. Только лишние вопросы.

— Это важно для следствия, Людмила Степановна.

— Теперь вижу, — говорит она.

Зинаида Петровна встает, молча идет к прилавку, возвращается с подносом, на котором чашки и чайник чая. И все это по-хозяйски, как будто она тут у себя. Сорокина таращится на это представление, но ничего не говорит.

— Хорошо, — говорю. — Если не вы — то кто?

Сорокина оборачивается к окну. Смотрит куда-то на улицу — или сквозь нее.

— Лось, — говорит.

— Виктор Семенович?

— Он самый, — она складывает руки на столе. — Верочка, его на банкет не звали. Я знаю точно — Людочка из мэрии мне списки показывала. И я прихожу на все мероприятия первой, — говорит Сорокина с достоинством человека, который считает это добродетелью. — Всегда. И тут пришла — смотрю: Лось выходит из служебного коридора. Там, где кухня. Понимаешь?

— Вы уверены, что это был служебный коридор?

— Я в этом ресторане каждую неделю ужинаю! Я знаю, где какая дверь.

Маша у вазочки перестает дышать.

— И вы не спросили его — что он там делал? — говорю.

— Нет, милая, — она качает головой. — Подумала, может он просто на банкет через служебных вход пытается попасть… А потом… Ну после всей это ужасной трагедии, я все размышляла — а что же он там делал?

— Зачем Лосю травить мой торт? — говорю медленно.

Сорокина смотрит на меня с таким выражением, как будто я спросила что-то очевидное.

— Он ненавидит кондитерские, — говорит она просто. — Все. Мою, твою, пекарню у вокзала. Пишет жалобы, ходит с петициями, выступает на собраниях. Говорит — сахар это яд, ваниль отпугивает белок, упаковка засоряет природу, — протягивает руку и аккуратно касается моего запястья. — Верочка, он хочет, чтобы в Сосновце не было ни одной кондитерской. Принципиально.

— Он хочет вас всех закрыть, — ахает Зинаида Петровна.

— Да, Зина! Представляешь какое коварство!

Мы сидим. Молчим. Потом я встаю.

— Спасибо, Людмила Степановна, вы нам очень помогли.

— Ну что ты, Верочка! Мы — кондитеры — всегда должны быть заодно. Да, Зина?

— Я не кондитер, — отрезает наша железная леди.