Книга Псих. Ты мой диагноз, страница 131 – Лисавета Челищева

Но сейчас, в этой комнате, в эту секунду, с её дыханием у его щеки, он был счастлив. Впервые за долгие годы. И он цеплялся за это ощущение, как утопающий за соломинку, не зная: эта соломинка — последняя. И очень короткая.

ДЕТСВО КЛИМА И ТИМУРА

Алексей Касинец, был военным. Но не тем, что сидит в штабе и перебирает бумаги, — настоящим, полевым. Он прошел две чеченские кампании, имел орден Мужества и привычку просыпаться в пять утра независимо от того, был ли у него подъем по тревоге или выходной. Дисциплина для него была не правилом, а религией. Он не терпел возражений, не прощал слабости и считал, что единственный способ вырастить мужчину — это сломать в нем мальчика.

Мать Клима и Тимура, Ирина, работала медсестрой в поликлинике. Она была мягкой, тихой женщиной с вечно усталыми глазами и привычкой закусывать губу, когда нервничала. Она любила мужа той странной, болезненной любовью, которая заставляет женщин терпеть побои, унижения и постоянное чувство собственной ничтожности. Она говорила себе, что он просто строгий, что он хочет как лучше, что он устает на службе. Она верила в это, потому что иначе ей пришлось бы признать, что она вышла замуж за монстра.

Клима воспитывала она. С самого раннего детства Ирина брала его с собой на работу, когда отец был в командировках, читала ему книги на ночь, водила в парк кормить голубей. Он рос тихим, задумчивым мальчиком, который больше любил рисовать, чем играть в войнушку. Отец называл его «тряпкой» и «соплей», когда был в плохом настроении. Ирина в такие моменты отводила глаза и молча гладила сына по голове.

Тимура воспитывал отец. С пеленок.

— Тимур — моя порода, — говорил Алексей, когда гости хвалили старшего сына за смелость и напор. — Из него выйдет толк. Не то что из этого.

И кивал в сторону Клима, который сидел в углу с книжкой и делал вид, что не слышит.

Тимуру нравилось быть на виду. Нравилось, когда хвалят, когда смотрят, когда восхищаются. Он был красивым мальчиком — русым, с правильными чертами лица и улыбкой, которая обезоруживала даже самых строгих учителей. Он умел нравиться. Он умел быть в центре внимания. И он быстро понял, что самый простой способ оставаться любимчиком отца — это быть лучше брата. Во всем. Всегда.

В пять лет Тимур впервые толкнул Клима. Тот упал, ударился головой о косяк, заплакал. Тимур стоял над ним и смотрел, как по щеке брата течет кровь. Внутри поднималось что-то странное — не жалость, нет. Удовлетворение от своей короткой власти.

— Он сам упал, — сказал Тимур отцу, когда тот пришел на крик. — Я даже не трогал его.

Алексей посмотрел на Клима, на Тимура. Клим плакал и тянул руки к матери. Тимур стоял с честными глазами, полными праведного возмущения.

— Не реви, — бросил отец Климу. — Сам виноват. Не умеешь на ногах стоять — не бегай.

Мать хотела было что-то сказать, но осеклась под его взглядом. Она отвела Клима в ванную, промыла рану, заклеила пластырем. Тимур стоял в дверях и угрюмо наблюдал.

* * *

Когда Тимуру стукнуло семь, отец начал с ним тренировки.

Не в секции, не с тренером — сам. Во дворе их дачи. Алексей расчертил площадку, поставил турник, выкопал яму с песком для прыжков.

— Мужчины должны быть сильными, — говорил он, пока Тимур отжимался на гравии, сдирая ладони в кровь. — Мужчины должны терпеть боль. Мужчины не плачут.