Книга Псих. Ты мой диагноз, страница 134 – Лисавета Челищева

— Секундочку. Подождите, пожалуйста… — очередная пауза. — Абонент под именем «Брат». Мы звонили ему несколько раз, но он не отвечает.

Я закрыла глаза.

— Я передам ему. Спасибо.

Я сбросила звонок, убрала телефон в карман. Посмотрела на сковороду с остывающей яичницей, на чашку чая.

Тимур в коме. Тимур, который улыбался своей красивой улыбкой, который держал меня за руку, который говорил, что защитит. Тимур, который играл со мной с самого начала.

Я не знала, что чувствовать. Боль? Облегчение? Пустоту?

Я доела яичницу. Запила холодным чаем. Помыла посуду, вытерла стол, сложила полотенце.

Потом прошла в спальню.

Клим лежал на моей кровати. Я перетащила его туда, когда поняла, что на крыше он замерзнет до смерти. Это было тяжело — он весил намного больше меня, и я тащила его, обхватив за плечи, волоком по лестнице, молясь, чтобы никто не вышел из квартир. Никто не вышел.

Я сняла с него мокрую одежду — куртку, толстовку, джинсы. Оставила только боксеры. Пока раздевала, старалась не смотреть на тело. Но это было невозможно.

У него было красивое тело. Широкие плечи, узкие бедра, рельефные мышцы — не те, накачанные в спортзале до неестественности, а настоящие, рабочие, которые прятались под толстовкой все эти месяцы. Я провела пальцами по его груди, по животу, по жесткой дорожке волос, уходящей за резинку боксеров. И тут же отдёрнула руку, словно обожглась.

Господи. Это крайне ненормально.

Я перебинтовала ему голову — благо, потеря крови была небольшой, просто ушиб и легкое рассечение затылка. Обработала рану перекисью, заклеила пластырем.

Потом села в кресло напротив кровати. Скрестила ноги. И стала смотреть.

За окном барабанил дождь. В комнате горела только настольная лампа — желтый, теплый свет падал на его лицо, выхватывая из темноты шрамы, контур острых скул, волевого подбородка.

Я рассматривала его долго. Изучала каждую черту, застревая на своих воспоминаниях.

Он был… симпатичным. Даже с этими старыми шрамами. В нем была какая-то грубая, мужская красота — не лощеная, как у Тимура, а другая. Естественная.

Я поймала себя на мысли, что смогу смотреть на него ещё так часами и не испытывать при этом неловкости или тревоги. Это было… умиротворяюще.

И тут он шевельнулся.

Сначала пальцы — дернулись, сжались в кулак. Потом нос — сморщился, будто от резкого запаха. Губы шевельнулись, но звука не вырвалось.

Я тихо взяла маску. Она висела на ручке кресла — пустая и жуткая. Не отрывая взгляда от его закрытых глаз, я надела маску на свое лицо.

Пластик был холодным, гладким, идеально прильнул к коже. Я смотрела теперь через узкие прорези, и мир казался другим — темным и искаженным. Враждебным. Мне было непривычно. Страшно. Но какая-то тёмная сила управляла мной в этот момент. Возможно, так я пыталась понять, каково это — оказаться по ту сторону маски.

А ещё… Это была моя маленькая месть.

Клим застонал. Приоткрыл глаза — сначала один, потом второй. Моргнул, привыкая к свету. Глубоко вздохнул — и резко приподнялся на локтях, поняв, что не знает, где находится.

Замер, нахмурившись.

Медленно, очень медленно, повернул голову к креслу, где сидела я в его маске.

Его глаза тут же расширились. Брови взлетели вверх. Он смотрел на маску — свою маску, — которая теперь была на мне. И не мог вымолвить ни слова.