Книга Речной Князь. Книга 4, страница 42 – Тимофей Афаэль

Я смотрел на них. На Гнуса, которого пинали все, кому не лень. На беглого раба Беса, у которого брата выкинули за борт. На Рыжего, у которого княжьи люди сожгли семью. Три парня и у каждого за спиной — пепелище. И каждый из них пошёл за мной, потому что больше идти было не за кем.

— Братцы, слушайте. Мы своё построим и ни одна княжья мразь у нас это не отберёт. Мы этим высокородным ублюдкам ещё так утрём носы, что кровью умоются. Скоро нас каждая собака на реке будет знать и стороной обходить.

Я посмотрел на каждого из них и зло улыбнулся.

Мужики увидели мою улыбку и тоска, которая стояла в глазах Рыжего, ушла. Блеск в глазах Гнуса стал азартным. Бес убрал руку с плеча Рыжего и сжал топорище.

— За Хлынов, — сказал Бес.

— За Хлынов, — повторил Гнус.

Рыжий ничего не сказал. Просто кивнул.

Мы сидели вчетвером на причале. Ночь стояла тёплая, и вода плескала о сваи, а впереди разворачивалась наша дорога.

Отчаливали до рассвета.

Небо едва посерело, туман стоял над водой, и в этом тумане Гнездо словно растворялось как мираж, которого никогда не существовало. Избы расплывались, причал таял, и только дозорная вышка на скале торчала, как последний зуб в старой челюсти.

На причале стояла Дарья и смотрела, как мужики отвязывают концы. Рядом Зоя, Пахом, Микула. Женщины с детьми уже сидели на ушкуях, среди тюков и мешков, укрытые шкурами от утренней сырости. Дети спали. Женщины не спали, но молчали, потому что прощаться с домом лучше молча.

Дубина стоял на корме ушкуя и смотрел на остров. Долго смотрел, не говоря ни слова. Потом отвернулся и сказал:

— Ну, пошли, ребята. В добрый путь.

Два корабля отвалили от причала. «Навь» первой, ушкуй за ней. Прошли бухту, горловину, вышли на воду. Гнездо осталось за поворотом, и когда последняя крыша скрылась за деревьями, с кораблей донёсся тихий всхлип, но Дарья негромко сказала:

— Хватит, девки. Не оглядывайтесь. Вперёд смотрите.

Я стоял на потеси и вёл «Навь» вниз по течению. Знакомые берега проплывали мимо.

— Кормчий, — Бурилом стоял на носу и смотрел вперёд. — Ты ведь не потащишь нас через Зубы?

— Я что, совсем рехнулся, Атаман? С такой осадкой через Зубы только похороны играть.

— С тобой никогда не знаешь, — Бурилом хмыкнул. — Ты иной раз такое выкинешь, что у меня седых волос прибавляется. Вон Волк не даст соврать.

— Верно, — буркнул Волк. — Я всегда готовлюсь к твоим вывертам.

— Через Зубы не пойдём, — повторил я. — Пойдём старицей, как после купца возвращались. Помнишь?

— Помню, — Бурилом кивнул. — Заросшая, кривая, коряги через одну. Но пройти можно.

— Пройти можно. Вход за поваленной ивой, если она ещё стоит.

Ива стояла. Вернее, почти лежала, как и прежде, перегородив горловину полузатопленным стволом. «Навь» обошла её, а за ивой открылась широкая и тихая старица, с тёмной стоячей водой и берегами, заросшими камышом.

Широкая-то широкая, но очень грязная. Я помнил это по прошлому разу, когда мы тащились тут возвращаясь после набега. С тех пор лучше не стало. Топляки торчали из воды, как зубы гнилого забора. Кусты свисали с берегов, и ветви волочились по воде, цепляясь за всё, что проходило мимо.

Места для кораблей хватало. Развернуться можно, вёслами махать можно, но идти на вёслах — мучение, потому что через каждые десять гребков приходилось останавливаться, обходить очередной топляк, протискиваться между полузатопленными стволами, отталкиваться вёслами от коряг. Ход получался рваный и дёрганый. Мужики, которые в прошлый раз тащились тут, помнили это и скрипели зубами.