Книга Речной Князь. Книга 4, страница 44 – Тимофей Афаэль

Заночевали у берега, привязав оба корабля к старым ивам. Костров не разводили — Бурилом запретил, чтобы дым не поднимался над лесом. Ели всухомятку, вяленое мясо и сухари. Женщины на ушкуе кормили детей в темноте, а дети капризничали, потому что каша, приготовленная до отплытия, без огня — не каша, а холодное месиво, которое не хочется жевать.

— Дарья, ну хоть маленький костерок, — попросил кто-то из них.

— Атаман сказал — нельзя, значит, нельзя, — отрезала Дарья. — Жуй, что дают, и не ной. Вон мужики жуют, и ничего.

— Мужики привыкшие.

— А ты привыкай. Тут тебе не изба с печкой.

Гнус сидел на банке «Нави» рядом с Бесом и Рыжим, баюкал перевязанную руку и молчал. Потом сказал негромко:

— Чую я два дня, братцы, в этом болоте ковыряться будем, а на реке сейчас Глебовы шарятся и порядки свои наводят. Пока мы тут по корягам ползаем, они, может, уже и к нашей штанине подобрались.

— Не каркай, — буркнул Бес.

— Я не каркаю. Я считаю. Мы от рыбака узнали, что у Глеба десять лодок на воде. Значит, про нас уже знают. Голые мужики уже поди до своих добрались и рассказали.

— Голые мужики по бурелому босиком доберутся не раньше, чем через седмицу, — сказал Волк из темноты. Он лежал на корме, закинув руки за голову, и казался спокойным, но я знал, что Волк не спит и думает о том же, о чём думал Гнус. — Если вообще доберутся. Лес тут злой.

— А если их другой дозор подобрал? — не унимался Гнус. — Один из тех, что по реке ходят? Подобрали, расспросили, доложили. И Глеб уже знает, что на его воде ватага объявилась, которая мужиков раздевает и лодки топит.

— Гнус, — сказал Бурилом из темноты. — Я это всё понимаю не хуже тебя. Кормчий понимает, и Волк. Но старица — единственная дорога, чтобы не утопиться. Ползём, как можем.

— Я не спорю, Атаман. Я просто…

— Переживаешь. Все нервничают. Ложись и спи, завтра силы пригодятся.

Гнус замолчал и лёг, но я слышал, как он ещё долго ворочался.

* * *

Второй день был хуже первого.

Ветер стих к утру, и крыло повисло на мачте, как мокрая тряпка. Пришлось садиться на вёсла. «Навь» шла своим ходом, ушкуй отвязали от каната. Топляков стало больше, повороты круче. На одном из них ушкуй сел брюхом на затопленный ствол и застрял.

— Навались! — орал Гнус с кормы. — Раскачивай! Бабы, все на правый борт! Кренить будем!

Женщины перешли, ушкуй накренился, мы дёрнули, днище заскрежетало по дереву и соскользнуло. Пошли дальше.

К полудню Бурилом стал молчаливым и хмурым, что для Атамана означало крайнюю степень тревоги. Он сидел на носу и смотрел вперёд. Почти два дня мы тут карячимся на глухой воде, в стороне от всего, пока на реке передел и Глебовы обживаются. Каждый потерянный день может стоить жизни и ничего нельзя сделать, только ползти.

После полудня ветер вернулся. Я тут же скомандовал поставить крыло. Ушкуй снова привязали на буксир, и дело пошло ровнее, но время было потеряно, и вернуть его уже нельзя.

К середине второго дня деревья по берегам начали расступаться. Вода стала светлее, течение появилось, и я почувствовал Даром, как старица расширяется, углубляется и выпрямляется, уходя к устью.

— Скоро закончится каторга, — сказал я. — Выходим на русло.

— Наконец-то, — выдохнул Клещ.

Бурилом поднялся на носу и посмотрел вперёд. Лицо у него было серое от усталости и тревоги.