Книга Речной Князь. Книга 4, страница 41 – Тимофей Афаэль

Бурилом доел, вытер руки, встал.

— Ватага. Последнее скажу и отпущу спать.

Люди подняли головы.

— Я вижу что жалко изб и труда, который вложили. Понимаю. Сам строил. Но послушайте, что скажу. Гнездо было хорошим местом, но оно было нычкой. Дырой, где мы прятались от княжьих и от степных, и надеялись, что нас не найдут. А Хлынов — это другое место, в котором не прячутся, а живут. Детей растят, землю пашут, избы ставят на века, а не на сезон. Там каждый из вас будет знать, что за его спиной — стена, а не кусты, через которые в любую ночь может пролезть чужой.

Он помолчал.

— Гнездо мы оставляем. Хлынов — не оставим. Хлынов будет стоять, пока стоим мы. Поняли?

Дубина сказал из темноты:

— Поняли, Атаман. Покажи мне этот твой Хлынов, а избы я поставлю такие, что внуки спасибо скажут.

— И кузню, — добавил Микула.

— И кузню, Микула. И поварню, — Бурилом посмотрел на Дарью.

— И баню, — сказала Дарья. — Без бани не жизнь.

— И баню, — согласился Бурилом. — Всё будет. А теперь спать. Подъём до рассвета.

Люди стали расходиться по избам, чтобы провести последнюю ночь в старом доме.

Мы сидели на причале вчетвером. Гнус, Бес, Рыжий и я. Вдали, у костра, ещё слышались голоса, но тут было тихо, только вода плескала о сваи.

Гнус сидел, привалившись к столбу, и баюкал перевязанную руку. Молчал, что для него редкость, а потом заговорил.

— Знаете, братцы, а мне Гнездо не жалко. Вообще ни капли.

— Чего так? — спросил Бес.

— А чего жалеть? Я тут на самом дне сидел. Пока батька названый жив был — терпел, при нём меня не трогали. А как его убили в набеге, так и понеслось. Пинки, зуботычины, жрал что останется. Банку его удержал, и то чудом. Шавка подзаборная, вот кем я тут был. Я обиды не держу. Все впроголодь жили, а тут я еще нахлебником. Зима лютая была последняя. думали, всей деревней загнемся.

Он помолчал, разглядывая свою перевязанную руку.

— А сейчас времена другие пошли, сытые. Бурилом меня по имени называет, а не «эй, ты». Я не знаю, какой там Хлынов, но хуже, чем тут, мне точно не будет. Так что пусть горит это Гнездо синим пламенем, мне на него плевать.

— Не горит, — заметил Бес. — Мы его не поджигаем. Просто бросаем.

— Ну и бросаем. Тем более плевать.

Повисла недолгая тишина и тут подал голос Рыжий.

Рыжий говорил так редко, что каждый раз, когда он открывал рот, остальные замирали, потому что если Рыжий решил сказать — значит, дело серьёзное.

— А я свой дом помню, — сказал он, глядя на чёрную воду. — Батя мой на севере струги шил. Справно жили. Изба, двор, мастерская. Мамка пироги пекла. Братья мне помогали стружку убирать из мастерской, а я им за это вырезал деревянных коней.

Он замолчал. Мы ждали.

— Потом пришли княжьи люди. Сказали — верфь и лес теперь ихние, а мы им по гроб должны. Батя за топор взялся.

Рыжий помолчал, а потом договорил, без выражения. Так говорят о том, что болит так сильно, что голос отказывается это показывать:

— Сгорел в избе вместе с братьями и мамкой. Я один в лес ушёл. Долго скитался и ни к кому не прибивался. Думал — сдохну где-нибудь под ёлкой, и леший со мной. А потом сюда попал.

Он посмотрел на нас. На Гнуса, на Беса, на меня. И сказал то, чего я от Рыжего не слышал никогда:

— Не хочу вас терять. Прикипел.

Бес молча положил ему руку на плечо. Гнус шмыгнул носом и отвернулся, делая вид, что смотрит на воду.